Содержательное единство 2007-2011 - Кургинян Сергей Ервандович - Страница 114

Дворцовая политология, чтобы выжить и сохранить свое надменное превосходство над политологией как таковой, чтобы удержаться от клиники и инфантилизма, должна вооружиться хотя бы очень усеченной и прикладной теорией элит. Она должна признать, что любое политическое решение в сегодняшней России – это борьба групп. Но тогда она должна описывать эти группы. И через призму этого описания смотреть на тасуемую колоду назначений и снятий. Это же все-таки политология, а не песня акына: "Сняли такого-то, назначили такого-то… степь… караван идет"!

Дворцовая политология в принципе так и поступила. Но она извратила прикладную теорию до идиотизма. Она выдумала "чекистов" и "либералов" и борьбу между ними.

На основе этой псевдо-теории она построила язык описания политической реальности (рис. 11)

Язык – это штука сложная. Талейран считал, что он дан дипломату, чтобы скрывать свои мысли. А нормальный человек хочет на нем выразить содержание. И вроде бы язык сводится к двум функциям – выразить содержание или скрыть его. Но оказывается, что есть третья функция. Что язык дворцовому политологу дан для того, чтобы болтать по телевидению и в иных респектабельных СМИ.

Тупая прикладная модель "чекисты-либералы" все же породила язык. Потому что она все же модель. А как только был порожден язык, то на порожденной моделью "фене" стали болтать. И не очень задумывались о "фене", потому что надо было болтать.

А потом модель лопнула. Следом за ней лопнула "феня".

А болтать-то надо! Все понимают, что нет никакой борьбы "чекистов" и "либералов". Но в виде остаточной "фени" есть только дескрипция этой отсутствующей борьбы. В какой-то момент дескрипция рушится, и должна наступить немота. Однако она не наступает. Если бы она наступила! Но нет ни дескрипции, ни модели, ни языка, ни немоты. А что есть? Чем является, с научной точки зрения, то, что мы слышим? Мы же не можем просто сказать, что оно нас коробит, или оно слишком пошлое. Это вкусовщина. И вообще, мы имеем дело с интереснейшим феноменом. Зачем же мы его будем низводить до наших вкусовых ощущений? Его надо описывать, раскрывать.

Итак, Медведева и Иванова еще как-то можно описывать в качестве представителей либеральной и чекистской групп. Хотя, конечно, это чушь собачья. Но Иванова и Зубкова на этом языке уже не опишешь вообще. А другого языка нет. И тогда возникает зоология – или дурдом. То есть просто щебетание ни о чем.

Потому что говорить не о чем. А надо. Нынешние правила предполагают говорение как фигуру престижа. Сколько раз ты в газете, радиоэфире или на телеэкране – такой у тебя, в чем-то, престиж. Но раз ты вышел на экран, тебе надо что-то сказать. А говорить абсолютно нечего. Возникает речь в ее дочеловеческой функции. В функции щебета или порыкивания как поддержания канала коммуникации.

Это описано, кажется, у Лотмана: "Так-так-так, – сказала она. – Нет, – сказал он. – Да вообще… – Но так и в общем-то, – сказала она. – Да-да, – задумчиво произнес он, глядя куда-то. – И в целом-то. – Да и вообще, – сказала она. – Вот-вот, – сказал он".

В описанном примере люди поддерживают канал коммуникации, не направляя по нему сообщений. Они не спорят, не воздействуют, не обсуждают. Они держат канал. И ждут. Но ведь нельзя превратить политологию в поддержание канала на уровне освобожденной от всякого содержания коммуникативной функции!

Если раньше на меня смотрели с экрана простенькие глазки, которые бойко лепили туфту про борьбу чекистов и либералов, то это была хотя бы какая-то теория элит. И порожденный ею язык. Теперь на меня смотрят те же глазки, но без всякого языка. Теория лопнула. Язык лопнул вслед за нею и отвалился. А говорить надо. И губы шевелятся.

Чем меньше содержания, модели и языка, тем быстрее они шевелятся.

Но давайте все-таки признаем, что есть властно-политические группы (рис. 12).

Что если они есть, то есть и механизм социальной сборки, с помощью которого они созданы (рис. 13).

Сколь бы прост этот механизм ни был, он должен быть. Это может быть семья, дачный кооператив, дружеские связи по месту деятельности, а также что-то более замысловатое. Надо всем этим рано или поздно возникает какой-то квази-идеологический сгусток. Ну, должны люди о чем-то говорить и объяснять как-то, почему они хорошие, а другие – нет! (рис. 14)

По мере роста у всего этого возникает еще один важный элемент – объединяющий интерес. То есть буквально – экономический (а в нашей стране – так сразу и политический, одно без другого не существует) интерес (рис.15).

Следом за этим возникает конфликт интересов (рис. 16).

Вокруг интереса и конфликта интересов (если речь идет о крупных вещах) возникают поля социального притяжения. Кто-то втягивается в эти поля, потому что у него тоже есть интерес. Кто-то сопрягает этот интерес со своими соображениями. Кто-то просто хочет во что-то встроиться. Возникает сложная периферия группы (рис. 17).

На запах этого приходят более масштабные (в том числе и миропроектные) акторы. Назовем их "гости" (рис. 18).

Все это начинает воздействовать на основную группу по принципу обратной связи. То есть, группе приходится либо дорастать до нового своего окружения, либо рассыпаться, либо оказываться "пристяжной" к этому окружению. Рано или поздно все оказывается включено в процесс. Или в виде субъекта, или в виде щепки, плывущей в каком-то потоке. Потом этот поток начинают захватывать водовороты. Начинается сложная жизнь этих самых элитных тел.

Президент Путин может подчинить себе жизнь этих тел. Но лишь постольку, поскольку он с этой жизнью считается, соотносится.

Все эти тела абсолютно комплиментарны к Путину. Они конкурируют за степень своей лояльности к бесконечно почитаемому лидеру. Они действительно лояльны к нему. Но они включены в процесс. А в этом процессе действует уже не только узкий интерес или социальная зоология (пресловутый "доступ к телу"). Они, конечно, действуют прежде всего. Но действуя, они порождают своего рода "социальную кровь".

А на "кровь" приплывают акулы. И в каком-то смысле "сжирают" пловцов, имеющих несчастье заполучить кровоточащие раны. Но не в том смысле "сжирают", что пловцы погибают. А в том смысле, что пловцам приходится принимать услуги акул и двигаться в их фарватере. Акулы могут быть как внутренние, так и международные. Чаще всего одно с другим переплетается.

Путин может быть устойчив лишь постольку, поскольку учитывает это сложное переплетение. А оно в нынешней России сложно, как никогда. Поэтому учет является не сколько аналитическим, сколько ситуационным. В чем-то даже интуитивным.

Может быть, я что-то выдумываю, оппонируя здоровому прагматизму дворцовой политологии? Но тогда я выражаю надежду, что эта дворцовая политология читает хотя бы статьи в собственных газетах и на своих сайтах. Я вот, например, читаю. И считаю своим долгом предъявлять собравшимся хотя бы мониторинг высказываний. Потому что факт, он, знаете ли, то ли факт, то ли сплетня, то ли выдумка. А высказывание – оно и есть высказывание. Оно несомненно. То есть несомненно не его содержание, а то, что оно есть. Но разобраться в том, что оно значит, может только тот, кто как-то с этим работает. В сущности, этот метод и называется политической герменевтикой.