Содержательное единство 2007-2011 - Кургинян Сергей Ервандович - Страница 108

И вокруг этого парадоксального ядра складывается соответствующая лингвистика (рис. 24).

И что это за лингвистика?

Пионтковский – блистательный лингвист. Емкий, точный. Он талантливый практикующий политолог. И журналист отличный. Но поскольку в ядре – парадоксальная конвергенция (она же пустота), то вся лингвистика превращается в путаницу и, в каком-то смысле, в распутность.

А это и есть карнавал нон-стоп! Хотите верьте, хотите нет, но Бахтин именно это называл карнавализацией бытия (и одновременно карнавальной эстетикой). Обсуждая тупики прагматизма, я уже рассматривал этот вопрос – карнавализация и война с идеальным. Был бы я конспирологом, так бы и сказал: "Заговор карнавала".

Как бы то ни было, карнавализация в перестроечную и постперестроечную эпоху съела идеальное! Вооружившись карнавалом как оргоружием, субъект (союз антикоммунистической номенклатуры и диссидентства) растоптал субстанцию. Он победил не только свой строй, не только свое бытие и свою культуру, которую внутренне ненавидел. Он победил любое некарнавальное бытие (то есть реальность). Потому-то и рвется изнутри противопоставление реальности мира и реальности власти.

Побеждено бытие – и все его предпосылки. Любое идеальное как таковое. И теперь Россия вкушает плоды этой ужасной победы.

Не желая следовать за – как я убежден, лукавой – методологией Бахтина, я предпочитаю называть ситуацию не победительно-карнавальной, а совсем иначе. Я называю эту ситуацию "фундаментальной коллизией постсоветского русского бесчестия". Бахтин шел в своих исследованиях от Достоевского к Рабле. Что ж, Достоевский так Достоевский. Рабле мне глубоко безразличен, а Достоевский нет. Рабле – чужая культура, Достоевский – своя. Рабле мне мало что расскажет о нынешнем бытийствовании Отечества моего. Достоевский расскажет много.

У Достоевского есть особая лингвистика и семантика бесчестия. Не обнажения, нет. "Заголения". Каббалисты говорят, что Лилит – это заголившаяся Шехина. Ну, так вот, заголение как бесчестие. И бесчестие как особый способ думать и говорить. Я могу выделить этот способ (и этот тип лингвистики) в качестве отдельного "лингвослоя", сосуществующего у Достоевского с другими "лингвослоями". А у нас сегодня – вытесняющего другие "лингвослои".

Данный слой весьма специфичен. Лингвистика в пределах данного слоя может быть у Достоевского и жалобной ("а я в углу лежал… пьяненькой-с"), и агрессивной ("тварь ли я дрожащая или право имею?"). Но поскольку все равно ясно, что права нет никакого (даже а-ля Ставрогин), речь идет о дрожащей твари и о бесчестии как о фундаментальной коллизии. Я не ругаюсь, я диагностирую.

Главное, чего нет – это права. Можно даже мир пустить в тартарары, но все равно права нет ("Вот свету ли провалиться или мне чаю не пить? Так я скажу: чтобы свету провалиться, а чтобы мне чай всегда пить").

Мать мне когда-то говорила: "Достоевский очень точно описал некоторые свойства русской души. И, к сожалению, не лучшие". Эти свойства были свойствами потаенными. И описывались они соответственно. А потом душа (или, если хотите, Шехина) "заголилась". Обнажила эти свойства. Показала их как свои срамные места. И родился карнавал, и возликовала Лилит. И возжелала наша интеллигенточка карнавальной эстетики блуда и блатняка. Возжелать-то возжелала – а права все равно нет! Отсюда и надрыв, и поеживание.

Какого права нет? Да самого разного!

Права говорить "мы", права любить это самое "мы", права гордиться, права быть серьезным. В конечном счете – права быть человеком. И когда американцы, да и весь мир, чувствуют, что этого права нет, они просто звереют. Им так хочется добить, додавить, вытереть ноги об это, когда-то имевшее, а теперь лишенное права. А оно кривляется, льнет к их ногам… Но что американцы… Китай с его пафосом самоуважения, с его презрением к потере лица. Иран, исламский мир, умма… Все смотрят на этот карнавал нон-стоп и спрашивают: "Ребята-то что так веселятся? Они что чудят? Они что удумали?"

Это – страшнее всего на свете. Раньше Россию ненавидели – и уважали. Теперь ее начинают презирать. А она как бы не замечает.

Возможны ли ядерные удары по нам и другие крупные неприятности? Пока не вполне презирают – категорически невозможны. А вот когда начнут действительно презирать, тогда возможно все.

С рациональной и прагматической позиции – такое и тогда будет невозможно (все-таки ракет до и больше). Но не этой меркой будут измерять ситуацию. Убежден, что не этой. И крайне удивлен, что другие не замечают данной коллизии…

20.09.2007 : Кризис метода

Введение

Это первый доклад после долгого перерыва. Я не могу, делая такой доклад, совсем игнорировать приоритеты политологического сообщества. И я понимаю, что отставка Фрадкова и назначение Зубкова – это высший приоритет. Я принимаю вызов, который содержится в этой высшей приоритетности. И сделаю доклад по возможности сухой и как бы полностью заданный подобной приоритетностью. Но именно "как бы". Потому что если я подчинюсь подобной приоритетности или проигнорирую ее, я одинаково перестану себя уважать. Я должен сделать что-то третье. На каждом очередном витке протекающего процесса я понимаю, что надо делать нечто третье и, одновременно, что сделать это третье все труднее. Но я все-таки буду пытаться это делать.

Итак, главная (но вовсе не единственная) тема данного доклада – назначение нового премьер-министра.

Жанр – максимально приближен к прикладной политологии.

Цель – такая же, как всегда. Всмотреться в содержание происходящего и в себя самих. Помните, у Маркса: "Человек смотрится в другого, как в зеркало"? Так вот, я предлагаю всмотреться в содержание, как в зеркало. Именно как в зеркало! А не только в то, что обладает собственной ценностью.

Это не значит, что я отрицаю ценность содержания как такового. Но чем дальше – тем в большей степени это содержание не только повествует, но и вопрошает. Не только раскрывает, но и упрекает. И ничего я тут не могу поделать. Это наша реальность. Это наша бытийственность. Это наш странный императив. Бежать от него можно лишь в башню из слоновой кости. Но и там услышишь что-то наподобие пресловутого анекдота: "Ну, гады, что со слонами сделали!"

То есть, по сути бежать просто некуда. Да и зачем бежать-то? Ведь сказано было: "Камо грядеши?" Так что надо не бежать, а принимать вызов. Ну, так я и его и приму.

Часть 1. Ситуация с Зубковым – как зеркало

Улетая из Москвы на контртеррористический форум, проводимый в Израиле каждый год в связи с 11 сентября 2001 года (так называемым nine eleven), я сдуру сделал прогноз. И случайно попал в десятку. Сделал же я этот прогноз потому, что меня "достали". Вместе со мной летели израильтяне, которых я перед этим принимал в Москве. И мои гости начали перевозбужденный разговор о том, что на днях Фрадков должен прилететь в Тель-Авив, и в связи с эти должно произойти то-то и то-то.

Меня эти разговоры о бессмысленных официальных визитах, таких визитах, которые заведомо ничего не могут поменять (сколько уже назначенных на заклание отправлялось в Тель-Авив с официальными визитами!), всегда безумно раздражали. Раздражала возбужденность, придыхание при произнесении высоких имен, картежная бессмысленность (мол, приедет, а дальше – как карта ляжет), конъюнктурность. А тут еще – утомление от очень непростой конференции в Москве. Короче, я, чтобы сменить тему, сказал: "Это он еще должен остаться премьером! Его сейчас менять будут!"

Гости остолбенели. А когда Фрадкова сняли, начались звонки, напоминающие грузинский анекдот: "Догадайся, Гиви, сколько будет дважды два? – Наверно, чэтыре! – Ти знал, Гиви, ти знал!"