Содержательное единство 2001-2006 - Кургинян Сергей Ервандович - Страница 256

Сначала это было маргинально и ни к чему (и то ведь – национализм, фи, какая гадость). А потом подоспела Кондопога. Все испугались… И власть, и околовластная интеллектуальная среда.

Чего испугались? Что не уловят новых тенденций. И не попадут Не уловить новых тенденций. И испугавшись, создали новую "феню". Ее формула:

[СОВЕТСКОЕ] минус [ИНТЕРНАЦИОНАЛИЗМ] плюс [ЭТНИЧЕСКОЕ ТОЛКОВАНИЕ СОВЕТСКОГО "ПЯТОГО ПУНКТА", ОТОРВАННОЕ ОТ ВСЕГО ПРЕЖНЕГО И ПРИПРАВЛЕННОЕ НОВЫМ ИСПУГОМ]

Копировали-копировали Запад, и докопировались. Семантический слух уже испорчен, вот что хуже всего.

Сказать "гражданин СССР грузинской национальности" – можно. И то ведь: "Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь".

А сказать "гражданин РФ грузинской национальности" – нельзя. Почему нельзя-то? А вот нельзя, и все тут!

Что такое "гражданин США итальянской национальности"? Или "гражданин Индии тамильской национальности"?

Гражданин Индии – это гражданин Индии. Премьер-министр Индии – сикх. Но он не является "гражданином Индии сикхской национальности". Начнете так говорить – вместо Индии будет Африка. И это все понимают.

Гражданин США – это гражданин США. Его итальянская предыстория, корни, принадлежность к определенным комъюнити и даже к какой-нибудь "Коза-Ностре", – это его личное дело. Государство ему это поминать не имеет права. Потому что для государства это опасно.

Отдельный госслужащий может у себя на кухне прошипеть: "итальяшка". Но сейчас он уже и на кухне побоится это прошипеть. А между своими коллегами – тем более. Потому что кто-нибудь обязательно донесет. Из чувства государственной лояльности. И тогда этому коллеге – полная "хана". То есть такая полная, что даже описать трудно.

А почему? Из любви к "итальяшкам"? Отнюдь! Из государственного инстинкта самосохранения. Начнется это – и не будет великой державы.

Мне скажут, что США нам не указ. Понятно… И Индия нам не указ. И Китай. И Франция… Кто нам указ? Никто!

И так может быть. Но тогда указ нам – собственная история.

Россия до 1991 года никогда не выходила за рамки имперских принципов идентификации. Шла ли речь о православной империи или об империи коммунистической, суть оставалась той же. Народы (подчеркиваю – не нации, а народы!) соединялись в некий союз на идейных основаниях. Им предлагалось строить вместе либо православную симфонию, либо коммунистический рай на земле. В любом случае, их объединял мегапроект. А в ядре мегапроекта находилась та или иная утопия, тот или иной образ высшего блага, то или иное Идеальное.

Соответственно, для крепости державы нужно было, чтобы это Идеальное, этот Дух доминировали над всем остальным. В противном случае объединяемые народы (а то и племена) перегрызлись бы незамедлительно. И никакая армия, никакая тайная полиция никакой стабильности никогда бы не обеспечили. Стабильность ОБЕСПЕЧИВАЛ – Принцип. А СОХРАНЯЛА эту стабильность – Власть. Власть, опирающаяся на Принцип. А также на многое другое. На штыки, на социальную целесообразность, на политическую интригу, мало ли еще на что…

Как только Власть разрывала с Принципом – все рушилось. В конце 80-х годов ХХ века Власть (при одобрении многих нынешних державников) разорвала с Принципом, именовавшимся коммунизмом. Почему после этого многие ее представители разводили руками, не понимая, как развалилась империя, остается только гадать. Лучшие из тех, кто пытался защитить державу, отменив Принцип, не могли мне этого объяснить. А на Принцип "заточились" почти все наши влиятельные интеллигенты. В том числе журналисты, издатели газет и журналов, ученые, эксперты (прошу не путать с учеными)… О властных фигурах и не говорю.

Советский Союз рухнул. И перед его наследниками встал вопрос о принципах организации жизни на этих руинах. На них нельзя было бомжевать. На них надо было организовывать новую жизнь.

Эту жизнь можно было организовывать следующими способами.

Первый способ. Дать победить коммунистам, помочь им победить. Вместе с их победой восстановить Принцип, а вместе с Принципом – империю (СССР). Это было возможно. Но этому воспротивилась все та же интеллигенция. Что было бы полбеды. Самое главное состояло в том, что ни о какой победе и, тем более, ни о каком Принципе уже не думали сами коммунисты. С этих позиций, двусмысленность КПРФ и ее вождя Геннадия Зюганова не знает себе равных в истории.

Как бы то ни было, этот способ организации жизни был отброшен в 1993 и в 1996 годах. Справедливости ради скажу, что его принятие в предполагавшихся формах (в виде власти Верховного Совета или президентства Зюганова) вряд ли привело бы к организации жизни на основе реставрированного (или модифицированного) Принципа.

Второй способ. Восстанавливать предыдущую империю, опираясь на другой исторически заданный Принцип – православие. И на соответствующие институты (монархия, РПЦ). Об этом все еще говорят. Сейчас даже больше, чем раньше.

Но, как я уже сказал выше, время настоящих возможностей – позади. То, что сейчас происходит, – это рост формы при девальвации содержания. Такой процесс не создает жизнеспособных структур. А вот где-нибудь между 1992 и 1994 годом – РПЦ могла все что угодно. Потому что тогда институциональное могущество церкви подпиралось накаленными ожиданиями.

Эти ожидания были спущены на тормозах. В любом случае – этого не произошло.

Третий способ, о чем я, опять-таки, уже говорил в начале этой работы, был связан с созданием полноценного национального государства. Никакого не российского, не "россиянского", а именно русского. Но именно полноценного и именно национального.

Для прояснения этого понятия важно все-таки внятно определить, что такое нация, и чем она отличается от народа, этноса и племени.

Вопрос этот невероятно запутан. Вплоть до того, что совершенно разные определения даются вроде бы солидными энциклопедиями. И это далеко не случайно.

Прежде всего, речь идет об очень сложной научной проблеме. Человеческие общности, которые попадают под данные противоречивые определения, не пребывают в статике. Это подвижные социальные "монады". Они всегда были подвижными. Но в особой степени они стали таковыми в Новое и Новейшее время. Именно тогда возникло нынешнее многообразие государственного, надгосударственного и внутригосударственного существования подобных "монад".

В пределах этого многообразия одна и та же "монада" легко может перескакивать с одной классификационной клетки на другую или же размещаться сразу в нескольких классификационных клетках.

Например, очень многие считают необходимым выделить фламандцев и валлонов в разные нации. Ведь серьезные различия есть и по языку, и по культуре. То же самое происходит с Квебеком в Канаде. Многие франкоязычные канадцы настаивают на том, что они не часть канадской нации, а отдельная нация.

И тут научная сложность начинает дополняться, я бы сказал, "объективным субъективизмом". Ведь все рассматриваемые нами "монады" – не объекты, а субъекты. Они не камни и не растения. Они живые человеческие общности со своими взглядами и интересами.

Любой такой "монаде" не безразлично, как ее определяют. Помимо чужих определений, у нее есть свой взгляд на столь существенный для нее вопрос. И этот взгляд не является "профессорским". Повторяю, здесь к научной сложности начинает приплюсовываться игра интересов. Как самой "монады", так и ее противников. Например, если "монада" считает себя нацией, – то извольте не отказывать в "праве нации на самоопределение" и создании собственной отдельной государственности.

А дальше на это накладывается, так сказать, "реальность глобализации". Глобализация уже очень внятно поставила вопрос о необходимости все более активного разрушения "национальных" (точнее, национально-государственных) границ, а также о необходимости действий (политических, экономических, социальных, культурных) поверх этих границ. И для идеологов глобализации весьма нужно, чтобы эти национальные границы стали в научном, экспертном, политическом, массовом сознании – как можно более неопределенными и "пластичными".