Гоголь. Соловьев. Достоевский - Мочульский Константин Васильевич - Страница 226

На процессе выяснилось, что в квартире Долгушина висело распятие, а на нем надпись: «свобода, равенство, братство». Достоевский превращает распятие в «образ без ризы, но с горевшей лампадкой». На суде жена Долгушина заявила, что ей приходилось часто покидать заседания кружка, т. к. она кормила ребенка. Писатель не упустил и этой детали. В романе жена Дергачева «слегка поклонившись подростку, тотчас же вышла». И тот прибавляет: «Кажется, по виду она тоже спорила, а ушла теперь кормить ребенка».

С такой добросовестной аккуратностью «реалист» Достоевский воспроизводит внешнюю сторону жизни революционного кружка. Внутренняя сторона в романе едва намечена. Кружку Дергачева посвящена одна небольшая сцена и несколько беглых упоминаний. На собрании «учитель с черными бакенами» (Тихомиров) проповедует «стремление к общечеловеческому делу». «Человечество накануне своего перерождения, которое уже началось, — кричит он Крафту. — Оставьте Россию, если вы в ней разуверились, и работайте для будущего, еще неизвестного народа, но который составится из всего человечества, без разбора племен». Подросток протестует против этой теоретической любви к человечеству, защищая личность и ее свободу. Жена Дергачева говорит из‑за приотворенной двери, держа ребенка у груди: «Надо жить по закону природы и правды». Этими двумя идеями — «общечеловечеством» и «возвращением к природе» исчерпывается характеристика «революционеров» у Достоевского. Если сравнить сцену «У наших» в «Бесах» и заседание кружка Дергачева в «Подростке», изменение взгляда писателя на социальное движение в России бросается в глаза. Нигилисты в первом романе — преступники, убийцы, разрушители: это — бесы и бесенята, вселившиеся в свиное стадо; революционеры во втором романе — мечтательные утописты в духе Фурье, христианские социалисты, напоминающие петрашевцев. К первым автор относится с бешеной ненавистью, ко вторым — с пренебрежительной снисходительностью. О кружке Дергачева говорит резонер Васин: «Вся эта молодежь больше болтуны и ничего больше». Другой персонаж романа — Крафт отзывается о них так: «Они не глупее других и не умнее: они помешанные, как все».

Такая неожиданная мягкость писателя по отношению к революционерам объясняется, конечно, не только тем, что «Подросток» печатался в левом журнале «Отечественные записки». Достоевский видел, что революционеры 70–х гг. во многом отличаются от нигилистов–шестидесятников. Долгушинцы были идеалистами, стремились создать «религию братства» и основывали свой коммунизм на евангельском идеале. В прокламации Долгушина «К русскому народу» был эпиграф из Евангелия. Это новое поколение «шло в народ», охваченное религиозным пафосом.

Черновые тетради позволяют нам предположить, что первоначально революционному народничеству 70–х годов отводилось гораздо более важное место в романе. Автор проектировал столкновение подростка с кружком Дергачева. Он записывает: «У Долгушина его тоже сочли шпионом, но оказался другой. А подросток все‑таки был обижен подозрением и с оскорбленной душой со всех сторон не знал, к кому пойти». В романе самодовольный теоретик Васин посещает собрания у Дергачева, но идейно с ним не связан. В черновике он характеризуется как нигилист и революционер, «Васин (идеальный нигилист) — образец разума и логики (и сердца) в крепкой дури. Васин говорит: хоть революция и ни к чему теперь у нас не послужит, но все‑таки, т. к. иначе заниматься нечем, надо заниматься революцией. Выгоды прямой никакой, разве та, что идея поддерживается, примеры указываются и получается беспрерывный опыт для будущих революционеров. Это уже одно стоит того, чтобы не покидать идею. Разом ничего не делается; по несчастью я, кажется, один из наших признаю эту идею, а то все у нас, коль завяжут общество, так уж с непременною целью достигнуть разом всего вдруг: и в это верят. До того верят, что если бы не верили, то не начинали бы дела… Я не верю, но начинаю. Я в будущее верю. А,, впрочем, что же и делать, кроме революции, когда, кроме нее, совсем нечего делать». Достоевский подмечает новый психологический тип революционера–националиста, логика, практика. В дальнейшем ему суждено было преуспеть и победить старый тип — энтузиаста–мечтателя. На смену утопическому социализму французской школы шел «научный» немецкий марксизм. Увлечение техникой и индустриализацией будущего большевизма предугадано в следующей замечательной записи: «Между молодым поколением не забыто лицо молодого человека, богатого помещика, учившегося в работниках у немцев на фабрике,, на техническом заводе. Был на сходке у Долгушина: «Я вам советую, господа, обратить внимание на техническую часть и заняться техникой». — «Служить машине?» — «Нет, господа, примись у нас по всей России хотя бы только одна техническая часть хорошо, то уже произойдет переворот, революция, несравненно сильнейшая и успешнейшая, чем все ваши обращения к народу».

Эти пророческие слова были написаны в 1874 году!

***

Прототипом Дергачева послужил Достоевскому революционер–народник Долгушин, прототипом Крафта — студент Крамер. И. И. Лапшин объяснил происхождение этого антипода Шатова[134]. В воспоминаниях А. Ф. Кони рассказывается о студенте Крамере, который постоянно выступал оппонентом профессора Б. Н. Чичерина. Он покончил с собой, т. к. пришел к заключению, что русский народ никакой исторической будущности не имеет и предназначен лишь служить удобрением для более молодых народов, которые, вероятно, придут с Востока. Перед самоубийством он записал в дневнике: «Скоро 12 часов! Все готово. У меня легкий озноб и я немного зеваю, но совершенно спокоен. Хотел выпить коньяку, но вино, говорят, усиливает кровотечение, а я и без того здесь напачкаю. Какая плохая книга «Анатомия» До ндерса! Два больших тома убористой печати, а нельзя найти, как с точностью определить место сердца. Сейчас 12 часов. Мне некому послать последнее прости и не о ком вспомнить с благодарностью. Есть один человек, к которому, умирая, я чувствую глубокое уважение. Это бывший московский профессор Борис Николаевич Чичерин. Если тот, кому в руки попадет этот дневник, найдет возможным сообщить ему об этом, то я прошу его это сделать. По ра!!» И Кони прибавляет: «Вдоль этой страницы дневника протянулась засохшая струйка брызнувшей крови».

На основании этих фактов писатель создает незабываемый образ идйного самоубийцы. Подросток встречает Крафта в кружке Дергачева. «Крафтово лицо, — говорит он, — я никогда не забуду. Ни какой особенной красоты, но что‑то, как бы уж слишком незлобивое и деликатное, хотя собственное достоинство так и выставлялось во всем. Двадцати шести лет, довольно сухощав, росту выше среднего, белокур, лицо серьезное, но мягкое: что‑то во всем в нем было такое тихое». Дергачев сообщает кружку об идее Крафта: «Он (т. е. Крафт), вследствие весьма обыкновенного факта, пришел к весьма необыкновенному заключению, которым всех удивил. Он вывел, что русский народ есть народ второстепенный, которому предназначено послужить материалом для более благородного племени, а не иметь своей самостоятельной роли судьбах человечества. Ввиду этого, может быть, и справедливого своего вывода, г–н Крафт пришел к заключению, что всякая дальнейшая деятельность всякого русского человека должна быть этой идеей парализована, так сказать, у всех должны опуститься руки». Крафт — идейная антитеза к Шатову; тот страстно верит в призвание России, этот так же решительно его отрицает. Первый живет и дышит идеей русского мессианизма, второй потерял в нее веру — и убивает себя. О Шатове говорится, что он корчится под камнем придавившей его мысли; так же характеризуется и Крафт. Ва cmi отзывается о нем: «У' Крафта не один логический вывод, а так сказать, вывод, обратившийся в чувство. Не все натуры одинаковы: у многих логический вывод обращается иногда в сильнейшее чувство, которое захватывает все существо…»Но Крафт не только идейно связан с Шаговым: он напоминает его и наружностью и характером. Оба они тихие, застенчивые, задумчивые и нежные.