Время гарпии - Пирс Энтони - Страница 84

Однако по мере взросления девушка, как это бывает со многими подростками, перестала считать свою матушку самой мудрой и красивой женщиной на свете. Она стала обращать внимание на то, что одежда ее матери залатана, а натруженные руки в мозолях и под конец стала стыдиться этой изможденной старухи. Теперь на все попытки матушки наставить ее на путь истинный она отвечала тем, что обзывала ее «каргой», «ведьмой» и «бабой-ягой», а под конец просто удрала от ее назиданий с деревенским дураком по прозванию Тинь-Тень. При этом она понятия не имела, была ли их встреча несвоевременной, а также являлся ли Тинь-Тень безответственным молодым человеком, не говоря уж о его склонности к возбуждению и всему такому прочему. Сам юноша, будучи дураком, просветить ее на сей счет тоже не мог. Правда, девушку должен был насторожить тот факт, что с овцами этот малый и впрямь обращался дурно — каждую весну стриг их без малейшего снисхождения — однако она предпочла оставить это без внимания.

Дурак, само собой, не имел ни малейшего представления о способах отправки послания аисту, поэтому они с Верескеей ничего никуда не отправляли, никого не вызывали и просто развлекались, как могли. Но в результате какой-то странной путаницы в ведомстве доставки младенцев решили, что ребеночка необходимо принести именно этой парочке. Всему этому сопутствовало множество странных и необъяснимых событий. Во-первых, Верескея, чья фигурка до этого напоминала песочные часы, вдруг начала толстеть как на дрожжах. Добро бы это происходило из-за того, что она стала больше есть — такое случается со многими — но как раз с ее аппетитом тоже стали происходить странные вещи. Она частенько отказывалась от вкусной и здоровой пищи, а вместо этого требовала то «кисленького», то «солененького», то «сама не знаю чего». Тинь-Тень огорчался — где все это, а особенно последнее, раздобыть, он не знал, да и знать не мог, поскольку являлся дураком. О чем она ему беспрестанно напоминала.

Наконец наступил день, когда Верескея поняла, что выносить жизнь с идиотом, пожалуй, еще хуже, чем со старой каргой, какой продолжала оставаться ее матушка.

— Пожалуй, мне нужно вернуться домой, к матери, будь она хоть трижды ведьма, — решила как-то ночью растолстевшая девица. — А если дураку Тинь-Теню это не понравится, пусть сиганет в озеро Поцелуй-Ка с какой-нибудь дурочкой.

Сама-то она дурочкой не была и заметила, что определенные проблемы с фигурой и аппетитом начались у нее после того, как они в Тенем искупались в упомянутом озере и стали часто целоваться. По всей видимости, тамошняя водица не только располагала к поцелуям, но и полнила.

Так и получилось, что одним прекрасным утром далеко не столь прекрасная Верескея покинула сложенную из топляка хижину дурака и отправилась к лачуге матери. У дверей, кроме самой ткачихи, ее ждали повивальная бабка и аист. При виде дочери мать зарыдала. Прослезились и аист с повитухой.

— В чем дело? — удивилась новоявленная толстуха. — Разве мое возвращение домой кого-то огорчает? Я-то думала, что всех обрадую.

Впрочем, как вскоре выяснилось, слезы встречавших были именно слезами радости. Причем больше всех радовался аист, который очень боялся, что ошибся адресом, попал не туда и теперь лишится полетных. Выяснив, что все в порядке — как он это выяснил, так и осталось секретом — аист поспешно сунул в колыбель крохотного мальчугана и улетел. Он так спешил, что ненароком обронил семя времяники, не имевшее к этой доставке никакого отношения. Семя выпустило корни, и в саду со временем проросло растение, ставшее через час часовым и продолжавшее расти, видимо, с тем чтобы через столетие неспешно превратиться в столетник. Поскольку до этого оставалось еще некоторое время, на верхушке стебля появился блестящий кристалл, отмечавший его течение. Старуха не обращала ни на стебелек, ни на кристалл ни малейшего внимания: она была слишком занята и все несъедобные растения считала бесполезными. Пожалуй, совершенно напрасно.

Спустя семь дней сельские старейшины собрались у лачуги на церемонию наречения младенца. Ему дали имя Велено, означавшее, поняла Верескея, Ядовитый Дар, Отравленный Подарочек, или что-то в это роде. На саму Верескею побрызгали розовой радужной водой и объявили, что в свете произошедших событий она признается взрослой.

Бедняжка и обрадоваться-то толком не успела, как на нее всей своей тяжестью легло бремя взрослой ответственности. Совершенно непостижимом образом она поняла, что то забавное занятие, которым она с таким удовольствием предавалась с дураком, имеет прямое отношение к вызову аиста. Это открытие испугало ее настолько, что она решила никогда больше ничем подобным не заниматься. Впрочем, теперь на такие забавы у нее не было и времени. Она поставила свой ткацкий станок рядом с матушкиным и принялась трудиться на нем денно и нощно, чтобы как можно скорее превратиться в такую же старую каргу. Вскоре их лачугу прозвали «Хижиной Двух Ткачих».

Пока они ткали, мальчик рос. Он был тих, нелюдим, а его магический талант — способность превращать обычный попкорн в ярко окрашенный — являлся естественным следствием наличия у его матери таланта делать цветными простые белые розы. Сама-то она своим талантом почти не пользовалась, потому как белые розы попадались ей довольно редко, но магический дар у нее имелся, и претензий по этой части ей никто не предъявлял. Что же до папаши, то Велено понятия не имел, был ли у того какой-либо талант, кроме идиотизма, поскольку так ни разу его и не увидел.

Маленький мир Велено состоял из бабушки, мамы и ближней деревенской околицы. Он и по деревне-то гулял редко, но как-то раз услышав громкие крики, поспешил на шум и увидел толпу соседей, собравшихся вокруг деревенского пруда. Люди стенали, горько рыдали и ломали руки.

— Что случилось? — шепотом спросил он, опасаясь, как бы его не заставили принять участие в общем действе. Стенать ему не хотелось, потому что стены вовсе не то, с чем ему нравилось иметь дело, горькому он всегда предпочитал сладкое, а уж руки себе ломать и вовсе не собирался. В отличие от невесть куда запропавшего батюшки, дураком Велено не было.