Время гарпии - Пирс Энтони - Страница 65

Ребенка жена Трента заказала, используя обыкновенский способ, столь странный, что Глоха даже и смотреть не стала. Ну разве самую чуточку. Аиста не было, а вместо этого… впрочем, неважно. Так или иначе в 1889 году по обыкновенскому счету Тренту доставили мальчика, она даже ненадолго в него вселилась. Но почти тут же переместилась, чтобы снова понаблюдать за художником. Отпущенный из дома безумцев, тот перебрался в соседний городок, где о нем стал заботиться местный целитель, именовавшийся, кажется, грачом. Впрочем, нет, именовался он врачом, но магией никакой не владел, и толку от его снадобий было не намного больше, чем если бы их давал настоящий грач, являвшийся, как оказалось, птицей. Зато нежная и стройная дочка врача художнику понравилась, что побудило Глоху посмотреть на него ее глазами. В ту пору девушке, как и Глохе, минуло девятнадцать, и безумец дважды изобразил ее на своих картинах: в саду и играющей на музыкальном ящике под названием «пианино». А потом взял да и покончил с собой.

У Трента дела шли нормально, мальчуган подрастал, но во всем этом не хватало изюминки. Сумасшедший художник был по-настоящему интересен, а когда его не стало, ей расхотелось участвовать в этой истории. Поднатужившись, она переместилась во времени настолько далеко, насколько смогла, и стала свидетельницей ужасных событий. Совершенно неожиданно жену и сына Трента поразил ужасный недуг, от которого они скончались.

— Какой ужас! — вскричала Глоха.

— Вот именно, — согласился волшебник. — Только эта женщина, которую я по-настоящему любил, и мой единственный сын привязывали меня к Обыкновении и позволяли мириться с тамошней унылой жизнью. Когда их не стало, ничто уже не удерживало меня от возвращения в Ксанф, открывавшего передо мной совершенно иные возможности. Но это уже совсем другая история.

— А тот безумный художник… — начала Глоха.

— Да, он мне тоже нравился. Звали его… — Трент задумался, — кажется, Ван Магог или Ван Демагог… что-то в этом роде. Любопытно, что при жизни люди считали его сумасшедшим, но через некоторое время после смерти объявили одним из величайших живописцев. Тут они не ошиблись, он и правду был человеком, имевшим талант, по-своему соответствовавший уровню волшебника. И — что было тогда для меня особенно важно — он выслушивал мои рассказы о Ксанфе, не поднимая меня на смех.

Трент вздохнул.

— А кто та девушка, которую он рисовал незадолго до смерти?

—  А, Маргарита. Дочка доктора, славная девушка. Чем-то она напоминала тебя.

— Все-таки чудно это все, — вступил в разговор скелет. — Невозможно, чтобы я был когда-то сумасшедшим обыкновенским художником. Но должен сказать, что будь у меня способность испытывать подобные чувства, я бы отнесся к нему с немалым состраданием.

— Какого он бесспорно заслуживал, — кивнул Трент. — Живи этот Магог в Ксанфе, ему могла бы помочь магия. Не исключено, что у нас он прожил бы долгую и счастливую жизнь, но ему пришлось столкнуться с унылой реальностью Обыкновении.

— И этого столкновения он не вынес, — заметил Косто.

— Вот чего мне не дано знать, так это унылой обыкновенской реальности, — вздохнула Метрия. — Магия там отсутствует, а поскольку мы, демоны, существа целиком и полностью магические, нам туда ходу нет. Правда… — она заколебалась, — у меня какое-то мазутное ощущение…

— Какое? — спросила Глоха.

— Спрутное, попутное, шалопутное, мутное…

— Смутное? — предположил Косто.

— Неважно, — буркнула Метрия. — Есть у меня такое чувство, будто я там все-таки побывала.

— Да, ты изображала мою жену на протяжении более чем пятнадцати лет, — промолвил, взглянув на нее, Трент. — И должен сказать, что если ты ничего и не чувствовала, то имитировала чувства достаточно умело.

— То-то и оно, что чувствовала, — пробормотала Метрия с необычайно задумчивым видом. — Понимаешь, в реальной жизни я понимаю, что ты не кто иной, как несусветно омоложенный старикашка, великолепный объект для розыгрышей и насмешек. Но в том безумном видении я… она… — в ее глазу проблеснуло что-то очень похожее на слезу. — Она ведь правда тебя любила?

Глохе показалось, что она кое-что поняла.

— И я любил ее, — ответил Трент. — И ее, и моего сына. Ее считали некрасивой, но душой она была прекрасна, и мне кажется, со временем это стало отражаться и на ее физическом облике. Ей не дано было понять меня так, как понимал художник, но она с самого начала тепло приняла беспомощного чужака, обучила меня языку и обычаям той земли, а когда мы полюбили друг друга, я понял, что такое ответственность за других. Это пригодилось мне по возвращении в Ксанф.

— А ты сделал ее счастливой, и она подарила тебе чудесного сына, — сказала Метрия. — Но потом те злые чары…

— Чума, — промолвил Трент. — То была болезнь, прокатившаяся по Франции, той стране, где я жил, и по многим другим землям, унеся несчетное количество жизней. Почему недуг пощадил меня, я не знаю. Оставаться в Обыкновении после их смерти мне стало невмоготу, а поскольку я знал, каким путем можно вернуться в Ксанф, то начал приготовления. Продал ферму, собрал отряд наемников, подготовил их к столкновению с магией. По иронии судьбы мне удалось воцариться в Ксанфе, не пролив крови, но я не стал бы и пытаться вернуться, если бы не потерял тех, кого любил.

В его глазу тоже что-то блеснуло. Глоха прекрасно поняла, что именно.

Хотя многого другого она не понимала: видение показало ей волшебника с совершенно неожиданной стороны.

— А разве ты не любил королеву Ирис? — спросила она.

— Нет. Наш брак был заключен по расчету. Мы с ней понимали, что это необходимо в наших общих интересах.

— А как насчет твоей дочери, волшебницы Айрин?

— Вот ее я люблю, и своих внуков тоже. И это тоже побуждает меня сойти со сцены и оставить Ксанф им. Мои дни миновали.

Он умолк. Молчала и Метрия, неожиданно принявшая облик уже немолодой обыкновенской женщины с собранными в пучок волосами. Вместо того чтобы рассмеяться и растаять, она неотрывно смотрела на Трента.

— Пожалуйста, не изводи меня этим образом, — мягко попросил Трент, но Глоха знала, что может крыться за его обманчивой мягкостью.