Творения - "Лактанций" - Страница 71

21. Вот почему мудрость и истина не имеют достойных защитников. Если же кто из писателей вдруг и обращался к этому, то защищал не вполне достойно. 22. Из тех, кто мне известен, Минуций Феликс занимал не последнее место среди судебных защитников. Его книга, которую он назвал Октавий, показывает, сколь способным он мог бы оказаться заступником истины, если бы всего себя обратил на это дело. 23. Также Септимий Тертуллиан[510] был сведущ в разного рода науках, однако довольно слаб и малоизощрен в красноречии и весьма мрачен. Потому он и не приобрел достаточной известности. 24. Единственным выдающимся и ясным оказался Киприан,[511] поскольку он и ораторским искусством снискал себе великую славу, и написал в своем роде достаточно много удивительного. 25. Ведь был он наделен умом гибким, богатым, привлекательным и, что является признаком великого слога, ясным, так что ты не смог бы отличить, более ли он изящен в красноречии, в рассуждении ли более гибок, или более силен в убеждении. 26. Но все же он не смог открыть незнающим таинство, скрытое за словами, поскольку все, что он говорил, было наполнено прикровенным смыслом и подходило только верующим. Более того, он обычно высмеивается учеными нашего времени, которым случайно стали известны его сочинения. 27. Я слышал одного человека, безусловно красноречивого, I который, заменив одну букву, называл его Коприаном,[512] поскольку он; утонченный и достойный лучших занятий ум посвятил «старушечьим; басням». 28. Но если это он высказал в отношении того, чье красноречие не лишено привлекательности, то что же мы должны ждать относительно других, чей слот ничтожен и скучен, тех, кто не могли похвастаться ни силой убеждения, ни тонкостью аргументации, ни какой остротой в споре?

2.1. И вот поскольку у нас не хватало достойных и опытных учителей, которые бы решительно и страстно изобличали народные заблуждения, которые бы всякий довод защищали с помощью красоты и богатства истины, то эта нехватка побудила некоторых к дерзости писать против неведомой им истины. 2. Я умолчу о тех, которые нападали на нее в прежние времена. Но когда я по приглашению [Диоклетиана] преподавал в Вифинии риторическое искусство, и случилось так, что в то же самое время там был разрушен храм Божий, в том городе оказались два человека, которые, уж не знаю, по тщеславию ли, или по наглости, глумились над подломленной и униженной истиной.[513] 3. Один из них считал себя мастером философии, но был столь порочен, что, будучи учителем воздержания, был жаден, а еще более сладострастен. В пище он был столь расточителен, что, являясь в школе защитником добродетели и ревнителем бережливости и бедности, больше подходил к жизни во дворце, нежели в [частном] доме. Все же он прикрывал пороки свои бородой и плащом и, что было важнее одежд, богатствами. Чтобы приумножить их, он всякими обходными путями добивался дружбы с судьями и, используя авторитет вымышленного имени, привязывал их к себе не только для того, чтобы торговать их решениями, но и чтобы изгонять своих соседей из их жилищ и поместий, присваивая их себе. 4. И вот этот муж, который рассуждения свои разрушал [собственными] нравами или нравы свои порицал [собственными] рассуждениями, сам в отношении себя являясь строгим цензором и суровым обвинителем, в то самое время, когда нечестивым образом стал притесняться праведный народ, исторг из себя три книги против [истинной] религии и имени христианского. 5. Он прежде всего заявил, что долг философа — помочь заблудившимся людям и вернуть их на верную дорогу, т. е. к поклонению богам, чья воля и могущество, как он сам говорил, управляет миром; не терпеть, чтобы необразованные люди были обмануты некоторыми [хитрецами], чтобы их простота не стала добычей и пищей лукавцев. 6. Он говорил, что философия имеет достойное служение показывать невидящим свет мудрости, чтобы они не только излечились, приняв культ богов, но и чтобы, оставив ненужное упорство, избежали телесных пыток и не предавали попусту члены свои на растерзание. 7. Также чтобы стало понятно, ради чего писался тот труд, он изливает похвалы императорам, чье благочестие и всеведение, — как он сам говорит, прославились как в прочих делах, так, особенно, в защите религии богов. Наконец, он давал совет в человеческих делах, чтобы все люди, удаляясь от «преступного и старушечьего суеверия», соблюдали законные священные обряды и добивались расположения собственных богов. 8. Когда же он хотел лишить смысла ту религию, против которой произносил обвинительную речь, он показал себя никчемным, пустым и смешным. Ибо этот суровый охотник до чужого блага не ведал не только того, что обвинял, но и того, о чем говорил. 9. Ибо хотя наши, пребывавшие там, из‑за сложности времени хранили молчание, в душе они все же смеялись, поскольку видели человека, заявлявшего, что он намерен дать другим свет, в то время как сам слеп; что намерен вывести других из заблуждений, в то время как сам не ведает, куда обратить стопы свои; что намерен наставить других в истине, хотя никогда не видел и единой искры ее. Вышло так, что учитель истины стремился ниспровергнуть истину. 10. Все порицали его особенно в том, что он взялся за свой труд в то именно время, когда неистовствовала безумная жестокость. О льстивый философ, о прислужник момента! 11. Правильно, что его презрели за его тщеславие. Ибо благодарность, на которую рассчитывал, он не получил, а слава, которую обрел, обратилась ему порицанием и обвинением.

12. Другой еще язвительнее писал по тому же поводу. В то время он принадлежал к числу судей и был одним из зачинщиков гонения. Не довольствуясь этим преступлением, он стал преследовать сочинениями тех, кого уничтожал [силой]. 13. Так, он составил две книги не против христиан, чтобы не казалось, будто он враждебно над ними насмехается, а к христианам, чтобы думали, что он дает им человечные и добрые советы. В них он стремился так лживо выставить Священные Писания, что они становились полной себе противоположностью. 14. Ибо он опубликовал некоторые главы, которые, как ему казалось, противоречили сами себе, настолько много и настолько тщательно все подобрав, что казалось, будто некогда он сам принадлежал к этой религии. 15. Если бы это было так, то какой Демосфен смог бы защитить его от бесчестья, когда он стал предателем религии, служителем которой являлся, предателем веры, к чьему имени присоединился, предателем клятвы, которую дал? Если, конечно, Божественные Писания не попали в его руки случайно. 16. Какое безрассудство было дерзнуть опровергать то, что никому не дано объяснить!? Благо, что он или ничего не узнал из них, или ничего не понял. Ибо в Божественных Писаниях столь же нет противоречий, сколь отсутствует в нем самом вера и истина. 17. Особенно же он чернил Павла, Петра и прочих учеников, словно сеятелей обманов. Впрочем, он считает их мужами невежественными и необразованными, ибо некоторые из них занимались рыбацким промыслом; как будто бы досадуя, что за это дело [проповеди] не взялся какой‑нибудь Аристофан или Аристарх.[514]

3. 1. Стало быть, у апостолов не было ни способности измышлять, ни хитроумия, поскольку они были невежественны. Мог ли какой‑либо необразованный человек сочинить связное и единое, когда образованнейшие философы Платон, Аристотель, Эпикур и Зенон говорили противоречивое и противоположное? В том‑то и заключается природа вымысла, что он не может быть связным. 2. Предание же апостолов, поскольку оно истинно, во всем отточено и полностью согласно с собой; и потому оно убедительно, что стоит на незыблемых основаниях. 3. Итак, апостолы не придумали эту религию ради [своей] выгоды или пользы. Ведь они и в наставлениях, и в поступках вели ту жизнь, которая лишена наслаждений и отвергает все, что заключено во временном благе. Они не только приняли смерть за веру, но и знали, что будут казнены, а также предсказали, что потом все, кто последуют их учению, будут тяжело и несправедливо мучимы.