Мария кровавая - Эриксон Кэролли - Страница 153

Для своего успокоения Мария вспоминала молитву, которую сочинила, чтобы «прочесть в час смерти». «О Боже, Иисус, — молилась она, — который исцеляет всех живущих и дарует вечную жизнь тем, которые умирают в вере! Я, жалкая грешница, отдаю себя полностью Твоей благословенной воле. В надежде па воскрешение я с готовностью и охотно теперь покидаю эту слабую, болезненную и порочную плоть». Она молила Господа даровать ей прощение, милосердие и благодать перенести с достоинством приближение своего последнего часа, «чтобы страх смерти не преодолел слабость моей плоти». «Даруй мне, о милостивый Отец, — заканчивала она, — благодать, чтобы, когда смерть закроет мои глаза, глаза моей души могли по-прежнему видеть Тебя, чтобы, когда смерть отнимет у меня речь, мое сердце по-прежнему могло рыдать и говорить Тебе: In manus tuas Domine, commendo spiritum meum — Господь, в Твои руки я отдаю душу свою».

Сорок лет спустя, далеко в Испании, пожилая герцогиня Фериа, бывшая Джейн Дормер, обливаясь слезами, рассказывала своему биографу, как умирала королева Мария.

«Находясь на пороге смерти, — говорила Джейн, — Мария на рассвете 17 поября все же нашла в себе силы и попросила отслужить мессу в ее спальне. Несмотря на крайне тяжелое состояние, она слушала мессу с великим вниманием, рвением и набожностью, повторяя за священником каждую строку. Казалось, что эта месса возродила королеву к жизни. Ее низкий, резонирующий голос наполнял собой спальню. Miserere nobis, miserere nobis. Dona nobis pacem. После чего королева погрузилась в благочестивые размышления, чтобы затем поклониться телу Христову. А в самый разгар мессы закрыла глаза и вверила свою благословленную душу Господу. Последним, кого увидела моя госпожа, — рассказывала Джейн, — был ее спаситель и искупитель… Не сомневаюсь, что она вскорости после этого узрела его на небесах».

Согласно описанию Джейн, Мария умерла, как и подобает святым мученицам, однако, в соответствии с другими источниками, в том, как приняла королева свою смерть, не было ничего необычного. Мария рассталась с жизнью настолько спокойно, что все, кроме присутствующего лекаря, «думали, что королева погрузилась в сладкий сон». Он один осознал, что она «отошла в мир иной» и, видимо, был единственным, кто зафиксировал момент окончания правления королевы Марии и начало эпохи королевы Елизаветы.

На противоположном берегу реки, в Ламбетском дворце, Поул принял весть о смерти Марии, сам находясь на смертном одре. Эта «окончательная катастрофа» вызвала у него последний приступ, и в тот же день, к семи часам вечера, он тоже умер.

Вполне возможно, что подданные Марии и ощущали какую-то скорбь по поводу ее кончины, но в любом случае очень скоро она сменилась радостью по случаю восхождения на престол новой королевы. Мария умерла где-то между четырьмя и пятью часами утра. К полудню уже «звонили колокола всех лондонских церквей, а к ночи были зажжены уличные костры и вынесены столы, чтобы все ели, пили и радовались новой королеве Елизавете, сестре королевы Марии». Сама Елизавета выслушала весть о смерти Марии спокойно, но затем упала па колени и расплакалась, воскликнув: «Наконец-то Господь смилостивился и сотворил чудо!»

Филипп написал своей сестре в Испанию (где она, к большому неудовольствию Нокса, была регентшей), казалось, потрясенный смертью отца, тетки и жены всего за несколько недель. «Можешь себе вообразить, в каком состоянии я нахожусь? — писал он. — Такое ощущение, что у меня отняли сразу все». Про Марию он добавил: «Пусть Господь милосердный примет ее. Я глубоко скорблю и чувствую, что мне будет ее не хватать». Эти несколько предложений в его письме, несомненно, можно счесть искренними, однако они вставлены в середину длинного абзаца, посвященного детальному обзору мирных переговоров. Даже своей смертью Мария смогла лишь ненадолго отвлечь супруга от государственных дел.

Тело покойной королевы больше трех недель было выставлено для доступа в Септ-Джеймсе, пока готовились траурные одежды для воинов и попоны для лошадей. 12 декабря все было готово, и похоронный кортеж начал путь к Вестминстеру. Первой шла большая группа скорбящих под штандартами с изображением Сокола и Оленя. Далее следовали по двое несколько сотен приближенных дам из окружения покойной королевы в черных одеяниях. Вдоль процессии, поддерживая в ней порядок, взад и вперед ездили герольды. Затем шли дворяне под знаменами с символами Белой Борзой и Сокола и с украшенными золотом гербами Англии. Непосредственно перед телом следовали герольды, неся рыцарское одеяние Марии — ее шлем, детали гербового щита и мантию, а также меч и доспехи. Гроб везли на колеснице, где находился выполненный на ткани очень похожий портрет покойной королевы. На нем Мария была изображена в ее любимом малиновом бархатном костюме, с короной на голове и скиПетром в руке, а «пальцы были украшены большим количеством прекрасных колец. Самой близкой из присутствовавших на похоронах родственников покойной была кузина Марии, Маргарет Дуглас, графиня Лешгокс. Она следовала за катафалком, а с ней придворные фрейлины — верхом, все в черных одеяниях, свисающих почти до самой земли. Замыкали процессию клирики королевской часовни, монахи и епископы.

Кортеж остановился у главных дверей Вестминстерского аббатства, и гроб с телом королевы был внесен внутрь. Всю ночь ее тело охраняли сотни бедных в черных одеяниях, с длинными факелами в руках, окруженные королевскими гвардейцами, также державшими факелы. На следующий день отслужили похоронную мессу. Епископ Винчестерский, сознавая, что навлекает на себя гнев повой королевы, восславил Марию в самых сердечных словах.

«Если бы ангелы были смертны, я бы скорее сравнил ее уход со смертью ангела, чем земного существа, — сказал он, перечислив список добродетелей и благотворительных деяний усопшей королевы. — Она никогда не забывала о своих обещаниях и была исключительно милосердна к обидчикам. Она сочувствовала бедным и угнетенным и была снисходительна к своим пэрам. Она восстановила больше разрушенных зданий, чем какой-либо другой правитель в этом государстве, и я молю Господа, чтобы ее добрые деяния были продолжены в будущем».

Епископ почти ничего не сказал о религиозной политике Марии, но благословил набожность покойной королевы.

«Я истинно верю, — сказал он, — что она была единственным по-настоящему богобоязненным существом в этом городе».

После окончания траурной речи гроб отнесли в часовню Генриха VIII и опустили в могилу на северной стороне. Ее сердце, «уложенное в гроб в обшитом серебром бархатном мешочке», было захоронено отдельно. Приближенные дворяне сломали свои жезлы и бросили в могилу, а затем фанфары возвестили о начале торжественной тризны.

Как только вельможи удалились, слуги, нанятые плакальщицы и лондонцы, пришедшие посмотреть на похороны королевы, буквально за несколько минут разорвали на куски все знамена и штандарты, уставленные вокруг алтаря, а также драпировки, которыми были обвешаны стены. Они толкались и дрались между собой за кусочки ткани («каждому хотелось ухватить побольше»), пока все не изорвали в клочья. Особенно досталось портрету королевы.

На следующий день епископу Винчестерскому сообщили, что «за недостойное поведение, какое он позволил себе во время заупокойной службы по королеве Марии», ему предписано на все время празднования восшествия на престол королевы Елизаветы находиться под домашним арестом.