Молчать нельзя - ван Экхаут Людо - Страница 58

— Знаю ли я?! — горько усмехнулся Януш, невольно вздрогнув от страшных воспоминании. — Я не смогу сразу же приступить к делу, Росада. Сначала я должен написать подробный отчет о том, что я видел в Освенциме. Об этом должны знать повсюду — в Англии, в России, в Америке. И в самой Германии. Немцам должно быть известно, какие чудовищные преступления совершают от их имени извращенные садисты, кровожадные нацистские псы… Далеко еще?

— Ты устал?

— Нет! Просто не хватает терпения, черт возьми! Пойми меня…

— Последние дни она очень печалилась, твоя жена. Она была уверена, что ты придешь после первого мая, а теперь уже июнь. Она живет с мальчуганом в уединенной лесной сторожке. Я решил, что так лучше. Ты ведь знаешь, какими бывают мужчины, месяцами живущие в лесах. То-то. Вот она сейчас удивится! Уже совсем рядом…

Показался ветхий деревянный домик с покосившейся крышей и резным крыльцом. «Словно сказочный теремок, — подумал Януш. — Не во сне ли я?» Он хотел вздохнуть полной грудью, но дыхания не было. Ему хотелось бежать, но он не мог сделать ни шага. Сердце билось в груди, как пойманная птица.

— Мне кажется, что мое присутствие в доме будет излишним, — донесся до него как бы издалека веселый голос Росады. — На несколько дней я забуду о твоем существовании.

Януш медленно пошел к дому. Ему хотелось кричать от радости, но в горле застрял комок. В маленьких окнах отражался лес. Все дышало таким миром и покоем, что ему хотелось плакать. Он представил Геню в постели с маленьким ребенком у груди. Молящуюся Геню, которую он тогда не понимал. Прекрасную чистую Геню, рядом с которой он чувствовал себя вдвойне грязным. Но тогда в нем было больше человечности, чем сейчас. Тогда он еще многого не видел, не нюхал запаха сжигаемых трупов. Тогда он лишь внешне выглядел безобразно. А теперь… Сможет ли чистая, нежная Геня любить грязного освенцимского узника, каким он стал?

Ноги сами привели его к двери, дрожащие пальцы вцепились в ржавую дверную ручку, И вот он шагнул в полумрак бедного жилища. В углу на полу ребенок играл со шкуркой кролика. А за круглым столом, подперев голову руками, сидела женщина. Его жена!

Она медленно подняла голову, и он встретил печальный взгляд ее блестевших в полумраке больших глубоких глаз.

— Януш! — громко воскликнула она, бросаясь к нему.

Он крепко сжал ее в своих объятиях, живую, нежную, смеющуюся сквозь слезы. Тонкими жесткими губами коснулся ее влажного рта. С наслаждением вдыхал запах ее каштановых волос. Любовался высокой грудью, вскормившей его ребенка.

Заплакал малыш, испуганный необычным поведением взрослых.

— Ну, посмотри на него! — сказала Геня, вытирая слезы и улыбаясь Янушу.

— Он всех мужчин называет «татус». Я ежедневно рассказывала ему о тебе, и этот медвежонок хорошо тебя знает. И вот когда ты приходишь домой, озорник плачет…

Она выскользнула из рук мужа и наклонилась к ребенку.

— Это твой татус, Янушек! Что ты ему скажешь?

Януш тоже опустился на колени около малыша. У него закружилась голова, когда он увидел в маленьком личике свои и ее черты. Слезы высохли от ласк матери. Детские глазенки удивленно и доверчиво смотрели на худое лицо с глубокими морщинами, которые уже никогда не сгладятся.

— Татус?! — недоверчиво спросил малыш звонким голоском и ухватился пухлой ручонкой за палец Януша.

Чувствует ли ребенок голос крови?

— Татус! — уверенно произнес малыш. — Татус! Татус! Татус!

— Он уже признал тебя, — засмеялась Геня и придвинулась к Янушу, прижав его голову к своей груди. — Сегодня устроим себе вторую свадебную ночь, любимый. Росада достал икру и даже русскую водку. Я сшила себе новую ночную сорочку, но ни разу не надевала ее. Ждала тебя.

Она еще крепче прижала ладони к его лицу, и он услышал, как сильно бьется ее сердце.

— Не хочешь ли ты, чтобы я надела ее сейчас, любимый?

— Я грязный. Я уже не тот, Геня… — заикаясь от смущения, заговорил он.

— Ты мой муж, — перебила она. — Ты отец маленького Януша. Мы оба очень любим тебя. Малыш болел корью и коклюшем, но отлично справился, — рассказыва— ла она. — Росада говорит, что он крепкий ребенок. Знаешь, как громко он может плакать. Росада сказал, что у него легкие, как у великана. Что же мы сидим здесь? Вставай! Сейчас я приготовлю ужин. Ты, наверное, хочешь есть. Потом спать. Господи! Целую ночь мы будем вместе…

«Я вновь дома, — думал Януш. — Геня уже хлопочет по хозяйству». Она приняла его таким, каким он стал. В полуоткрытую дверь он увидел большую деревенскую кровать. Для него Геня будет совсем новой в предстоящую ночь. Сказочной феей. Он будет очень сильно любить ее. Может быть, от запаха ее тела исчезнет тот запах? Может быть, в блеске ее глаз пропадут ужасные картины прошлого? Может быть, ночи страстной любви…

— Пусть загорается заря новой жизни, — прошептал Януш. — Прошлое было страшным ночным кошмаром.

— Склады там, — тихо объяснял Клатка Генеку. Они лежали в канаве и смотрели на неясные очертания построек. — Они огорожены колючей проволокой. В тех четырех угловых бараках битком набито немцев. Круглосуточно пятьдесят охранников патрулируют между складами. У ворот — крупнокалиберный пулемет с расчетом из шести человек. Это для нас непосильная задача.

— Дай-ка мне пару гранат, — попросил Генек. — Я позову вас, когда расчищу путь. Покажем этим мерзавцам, где раки зимуют!

Он выбрался из канавы и пополз к воротам. Услышав голоса переговаривающихся между собой немцев, он улыбнулся, по-волчьи обнажив зубы. Его не заметили. Четыреста шкопов были так самоуверенны, что совсем позабыли об опасности. Если бы их было здесь двадцать, то они постоянно находились бы в состоянии тревоги. Сейчас же, полагаясь на свое численное превосходство, они были спокойны. В ночной тишине они не видели опасности.

«А опасность-вот она!»— почти радостно подумал Генек.

Он уже отчетливо видел сложенные в пирамиду винтовки и немцев в касках, тускло мерцавших в ночи. Зубами он выдернул чеку из гранаты, приподнялся немного и швырнул ее точно в цель.

— Получайте, сволочи, подарок от Мордерцы!

Немцы бросились врассыпную. Раздался взрыв и крики смертельно раненных. Он кинул вторую гранату и поднялся в полный рост.

— Вперед, товарищи! — крикнул он. — Бейте их!

С автоматом в руках он бросился в ворота. Впереди слышался топот немецких сапог. Но он знал, что за ним его товарищи, которые смело и решительно вступят в бой. Он взглянул на убитых немцев у искореженного пулемета и, вспомнив десятки тысяч обезображенных тел в Освенциме, толкнул трупы ногой.

В темноте показались приближавшиеся солдаты.

Он дал очередь из автомата. Кругом свистели пули.

— Мордерца идет! — крикнул он, бросаясь вперед.

А в канаве Клатка молча боролся с одним из парней.

— Мы не в силах ему помочь. Это бессмысленная затея. Мы не хотим идти на верную смерть.

— Но мы не можем бросить его на произвол судьбы, — возражал шепотом другой.

— Он не мог поступить иначе. То, что он пережил…

Та-та-та… стучал автомат.

— Мордерца идет, убийцы!

Голос Генека раздавался в самом центре вражеского лагеря.

Генек действовал с невероятным безрассудством и с необыкновенной храбростью. Может быть, он не столько жаждал крови немцев, сколько стремился забыть в бою колонны голых, беспомощных, покорных людей. Забыть лифт и подъемник.

Тадеуш стоял в небольшой церкви и смотрел на красный алтарь. Он забрел сюда по пути из Катовице, где он распрощался с тремя друзьями. С каждым шагом он приближался к цели.

Он заходил во все деревенские церкви, встречавшиеся на пути, останавливался перед алтарем и рассказывал то, что слышал от Ядвиги в их первую ночь, в которую они испытали сладость и горечь, счастье и несчастье любви.

Случаи были разные. Ядвига скупыми словами рассказывала об унижении, жестокости, издевательствах, которым подвергались женщины в лагере. Изведав высшее счастье принадлежать друг другу, они не могли спокойно уснуть, поняв, какое горе находится здесь.