Император - Эберс Георг Мориц - Страница 155

Теперь она снова сделалась такой же внимательной и разговорчивой, как была прежде, и даже по временам в ее глазах мелькали проблески прежней лучезарной веселости.

Архитектор думал, что понимает этот поворот в ее чувствах, и не допытывался о причине сильной, но скоро угасшей горячки.

– О чем ты сегодня совещался с императором? – спросила его Бальбилла.

Понтий опустил глаза в землю, соображая, можно ли упомянуть имя Антиноя в разговоре с поэтессой.

Бальбилла заметила его колебание и вскричала:

– Говори же! Я могу слышать все. Мое безумие прошло!

– Император работает над планом будущего города Антинои и над проектом памятника своему несчастному любимцу, – отвечал Понтий. – Он не позволяет помогать ему, но все-таки приходится учить его отличать невозможное от возможного и осуществимого.

– Да ведь он созерцает звезды, а твои глаза прикованы к дороге, по которой ты ходишь.

– Зодчий не может иметь дела с тем, что колеблется и не имеет надежного фундамента.

– Это жестокие слова, Понтий. Я вела себя совсем как безумная в последние недели.

– Однако пусть бы все колеблющееся так же скоро и хорошо приходило в равновесие. Антиной был полубог по красоте, и к тому же, что еще важнее в моих глазах, он был честный, верный юноша.

– Не говори мне больше о нем, – сказала Бальбилла и содрогнулась. – Его вид был ужасен. Можешь ли ты простить мне мое поведение?

– Я никогда не сердился на тебя.

– Но ты потерял уважение ко мне.

– Нет, Бальбилла. Красота, которая дорога каждому, кого лобзает муза, увлекла легкокрылую душу поэтессы, и она заблудилась в своем полете. Пусть она летает. Она стоит на твердой почве, это я знаю.

– Какие добрые, какие ласковые слова! Но они слишком добры, слишком ласковы. Я все-таки бедное, колеблемое ветром создание, тщеславная безумица, которая в этот час не знает, что сделает в следующий, избалованное дитя, которое охотнее всего предпринимает то, что ей следовало бы оставить, слабая девушка, которой доставляет удовольствие спорить с мужчинами. Словом…

– Словом, прекрасная любимица богов, которая сегодня твердым шагом всходит на скалу, а завтра порхает над цветами, окруженная солнечным сиянием, словом, существо, на которое не похоже никакое другое и которое, для того чтобы стать совершеннейшей женщиной, не имеет недостатка ни в чем, кроме…

– Я знаю, чего мне недостает, – вскричала Бальбилла. – Сильного мужа, который был бы моей опорой и советов которого я слушалась бы. Этот муж – ты, и никто другой, потому что, как только я знаю, что ты находишься со мною, то мне становится трудно делать что-нибудь другое, кроме того, что следует делать. Вот я, Понтий, перед тобою. Желаешь ли ты принять меня со всеми моими слабостями, капризами и недостатками?

– Бальбилла! – вскричал архитектор вне себя от потрясающего сердце изумления и надолго прижал губы к ее маленькой руке.

– Желаешь? Желаешь ты принять меня? Не оставлять меня никогда, предостерегать, поддерживать и лелеять?

– До конца дней моих, до моей смерти, как мое дитя, как мои глаза, как… смею я верить этому и сказать: как мою милую, как мое второе «я», как мою жену.

– О Понтий, Понтий! – отвечала она с горячим чувством и схватила его руку обеими своими. – Этот час возвращает сироте Бальбилле отца и мать и, сверх того, дарит ей мужа, которого она любит.

– Моя, моя! – вскричал Понтий. – Вечные боги! В течение всей моей жизни я среди работы и усилий не находил времени насладиться счастьем любви, и за сокровище, которого вы лишали меня так долго, вы платите мне теперь с лихвой, и с лихвой на лихву!

– Как можешь ты, рассудительный человек, так преувеличивать цену своего сокровища? Но ты все же найдешь в нем кое-что и хорошее. Оно уже не сможет представить себе жизнь без своего обладателя.

– А мне уже давно она казалась пустой и холодной без тебя, редкое, единственное, несравненное создание!

– Почему же ты не явился раньше?

– Потому, потому… – отвечал Понтий, – потому, что полет к солнцу мне казался слишком смелым, потому, что я помнил, что отец моего отца…

– Что он был благороднейший человек, который поднял предка моего рода до своего величия.

– Он был – вспомни хорошенько об этом в настоящий час – он был рабом твоего деда.

– Я знаю это, но знаю также и то, что я не видела на земле ни одного человека, который был бы более достойным свободы, чем ты, и которого я стала бы с таким смирением просить, как тебя: возьми меня, бедную, глупую Бальбиллу в жены, веди меня и сделай из меня все, что еще может из меня выйти к твоей и моей чести.

Быстрое плавание по Нилу доставляло Понтию и его милой дни и часы величайшего счастья. Прежде чем флот вошел в Мареотийскую гавань Александрии, архитектор открыл императору свою прекрасную тайну.

– Я неправильно истолковал пророчество, которое тогда изрекла тебе пифия, – сказал Адриан, вкладывая руку архитектора в руку Бальбиллы. – Хочешь ты, Понтий, знать слова оракула? Тебе нет надобности помогать мне, милое дитя. Что я прочел раз и два, того я никогда не забываю. Пифия сказала:

То, что выше всего и дороже тебе, ты утратишь,

И с олимпийских высот ты ниспровергнешься в прах.

Но испытующий взор открывает под прахом лучистым

Прочный фундамент из плит, мрамор и каменный грунт.

Ты сделала хороший выбор, девушка. Оракул обеспечивает тебе странствование в жизни по твердой почве. Что касается пыли, о которой он говорит, то она и действительно существует в известном смысле. Что же касается декрета о вашем браке, который вследствие различия вашего происхождения, пожалуй, противоречит закону, то об этом позабочусь я. Отпразднуйте в Александрии вашу свадьбу так скоро, как желаете, но затем отправляйтесь в Рим. Вот условие, которое я ставлю вам. Моим задушевным желанием всегда было ввести в сословие всадников новых, достойных членов, так как только этим способом может быть снова поднято его значение. Это кольцо делает тебя всадником, Понтий, и для человека, подобного тебе, для мужа Бальбиллы и друга императора, конечно, найдется впоследствии место в сенате. Что в наше время можно сделать из плит и мрамора – это ты покажи при постройке моей гробницы. Изменил ли ты план моста?