Правда и вымысел о второй мировой войне - Реутов Георгий Николаевич - Страница 64

Как оценивают эту помощь английские историки и мемуаристы? Большинство этот вопрос вообще замалчивают. Так, Монтгомери в обобщенном издании своих мемуаров не говорит ни слова о наступлении советских войск и его влиянии на события в Арденнах. Дж. Фуллер, сожалеющий о том, что немецкое контрнаступление привело к потере шести недель, "весьма важных в политическом отношении", не только не упоминает о советской помощи, но и старается создать впечатление, будто угроза в Арденнах была ликвидирована уже к концу декабря 1944 года. Следует этому рецепту и Дж. Эрман. Ч. Уилмот и У. Макнейл делают вид, что им вообще ничего неизвестно о переписке между Ф. Рузвельтом, У. Черчиллем и И. В. Сталиным и о последующем грандиозном наступлении Советской Армии. Вряд ли эту позицию можно объяснить отсутствием информации. Во всяком случае, ссылаться на это, после того как У. Черчилль в последнем томе "Второй мировой войны" опубликовал свое послание И. В. Сталину от 6 января 1945 г. и полученный на следующий день ответ, стало невозможно [13].

Развивая "традицию", начало которой было положено критикой Ф. Рузвельта и продолжено раздраженными замечаниями в адрес Д. Эйзенхауэра, некоторые английские авторы подвергают нападкам решения, одобренные Объединенным комитетом начальников штабов 30 января - 2 февраля 1945 г., во время конференции на Мальте. Причина этого ясна - новое политическое поражение англичан и новая победа американской стратегии.

Чего добивались на новой конференции У. Черчилль и А. Брук? Дж. Эрман не скрывает этого: принятия слегка исправленного проекта премьер-министра Англии о наступлении из Северной Италии к Вене и нового варианта плана Монтгомери, плана концентрации всех сил западного фронта для наступления в "сердце Германии" через Рур. Б. Гарднер разъясняет, что новый "вариант" плана Монтгомери основывался на стремлении достичь Берлина, "если и не раньше русских, то во всяком случае одновременно с ними". И снова огонь критики направляется на Эйзенхауэра. Он, утверждает Гарднер, "не был заинтересован" в политических выгодах, ограничивая свою задачу разгромом немцев. Еще более резок Дж. Фуллер. В январе 1945 года, пишет он с раздражением, следовало "спасти то, что еще могло остаться от Центральной Европы. Эта возможность заключалась в оккупации Берлина американцами и англичанами раньше своего восточного союзника". Кто же помешал этому? "Эйзенхауэр и его хозяева" [14], - отвечает Фуллер.

Но так ли виноват Эйзенхауэр, как это утверждает Дж. Фуллер? Неужели он полностью игнорировал политические цели войны? Конечно, нет. Это, впрочем, вынужден признать и Дж. Эрман, который отмечает, что действия Эйзенхауэра не так уже резко отличались от английского плана. "Ведь, как выяснилось позднее,- пишет он,- планы Эйзенхауэра отнюдь не находились в вопиющем противоречии с целями англичан, и про них никак нельзя сказать, чтобы они были неразумными. Но к концу января 1945 года намерения главнокомандующего стали неправильно пониматься англичанами, что, разумеется, всякий раз вызывало негодование американцев". Эйзенхауэр, признает Эрман, отнюдь не отрицал значение политических целей войны [15].

Дело, очевидно, заключалось не в преимуществах того или иного плана и не в отказе Д. Эйзенхауэра учитывать политическую сторону вопроса, а в той борьбе за руководство военными операциями на заключительном этапе войны в Европе, которая развернулась между Англией и США и закончилась в пользу американцев. И недаром Черчилль впоследствии сожалел, что в Вашингтоне "отсутствовало должное политическое руководство в момент, когда оно было нужнее всего". Что касается его самого, то он мог лишь "предостерегать и убеждать". Замыслы Черчилля снова провалились. Этим во многом объясняется резкая критика английскими историками Эйзенхауэра, в частности за телеграмму, направленную им 28 марта 1945 г. И. В. Сталину. Обращение главнокомандующего войсками США и Англии к главнокомандующему Советской Армией расценивается ими не только как нарушение принципов англо-американского сотрудничества, но и как разглашение военных секретов, якобы облегчившее советское наступление на Берлин. Довольно много места уделяют этому У. Черчилль и Дж. Эрман. При этом последний не скрывает, что Черчилля в те ве-сенние дни 1945 года больше всего беспокоила "перспектива сдачи Берлина русским" и "потенциальные последствия продвижения Красной Армии в глубь Европы" [16].

В последнем томе "Второй мировой войны", мемуарах Монтгомери и Исмея ставится вопрос: стоило ли Англии и США в последние недели военных действий против Германии прибегать к силе, чтобы остановить продвижение Советской Армии на Запад, поскольку оно опрокидывало последние надежды английской и американской реакции на захват "ключевых позиций" в Европе? У. Черчилль рассказывает о целой программе из восьми пунктов по вопросам "стратегии и политики", которую он намеревался провести в жизнь в марте-апреле 1945 года. Вот она: 1) СССР стал "смертельной опасностью для свободного мира"; 2) необходимо немедленно создать "новый фронт" против дальнейшего продвижения советских войск; 3) продвинуть его "как можно дальше на восток"; 4) Берлин - "первая и главная цель англо-американских армий"; 5) "освобождение Чехословакии и вступление американских войск в Прагу имеет чрезвычайное значение"; 6) Вена и Австрия "должны контролироваться западными державами" по крайней мере наравне с СССР; 7) "агрессивные претензии" маршала Тито к Италии "должны быть отвергнуты"; 8) "самое главное" - "решение всех важнейших вопросов в Европе между Западом и Востоком должно быть достигнуто до того, как армии демократий будут сокращены и западные союзники оставят какую-либо часть германских территорий, которые они займут" [17].

В первых числах апреля, как указывает Черчилль, он сделал попытку добиться поддержки этого раннего варианта "холодной войны" Рузвельтом. Одновременно британский премьер оказал давление на главнокомандующего войсками союзников в Европе, чтобы заставить его переключить все внимание на захват Берлина. Однако Рузвельт поддержал Маршалла и Эйзенхауэра, отказавшихся пересматривать оперативные планы [18].

Вопрос о том, кто был прав - Лондон или Вашингтон,- до сих пор обсуждается английской буржуазной историографией, в том числе бывшими военными руководителями Англии. "Монтгомери мог почти наверняка выиграть состязание за Берлин, если бы Эйзенхауэр и Маршалл приняли предложение Черчилля...",- утверждает Э. Холт. "Все же даже в апреле западные держа-вы могли вступить в Берлин до русских, если бы они захотели это сделать...", - пишет военный историк Б. Кольер. Менее категоричен фельдмаршал Александер, вынужденный признать, что именно советские войска "подготовили и осуществили великую капитуляцию в Берлине, завоеванном городе - символе поверженной Германии". Серьезные сомнения высказывают генерал-майор Де Гуинганд, в то время начальник штаба у Монтгомери. "То, что союзная оккупация Берлина до русских могла изменить послевоенную историю, является спорным,- пишет он,- ибо необходимо помнить, что политики приняли в Ялте определенные решения о Берлине и разделе Германии (на зоны оккупации.- Г. Р.), и трудно сказать, как их можно было игнорировать в конце войны" [19].

Насколько справедливы упреки, которые многие авторы продолжают направлять в адрес Эйзенхауэра? Прежде всего следует сказать, что Эйзенхауэр действовал на основе плана, разработанного в марте 1945 года и утвержденного как США, так и Англией. Вот, что писал о6 этом плане Эйзенхауэр 7 апреля Дж. Маршаллу: "...Я считаю, что с военной точки зрения будет неправильно на данной стадии развития операций делать Берлин главным объектом наступления, особенно ввиду того, что он находится в 35 милях от рубежа расположения русских. Я первый согласен с тем, что война ведется в интересах достижения политических целей, и, если объединенный штаб решит, что усилия союзников по захвату Берлина перевешивают на этом театре чисто военные соображения, я с радостью исправлю свои планы и свое мышление так, чтобы осуществить такую операцию" [20]. Как видим, сказано достаточно ясно.