Женщины - Буковски Чарльз - Страница 124

В среду вечером я был в аэропорту – ждал Айрис. Я просто сидел и разглядывал женщин. Никто из них – за исключением одной-двух – не мог сравниться с Айрис по внешности. Со мной что-то не так: я в самом деле слишком много думаю о сексе. Каждую женщину, на которую падает взгляд, я представляю в постели с собой. Интересный способ проводить время в ожидании самолета. Женщины: мне нравятся цвета их одежды; то, как они ходят; жестокость в некоторых лицах; время от времени чистая красота в каком-нибудь другом лице, абсолютно и завораживающе женском. Они могут с нами это делать: они гораздо лучше составляют планы и лучше организованы. Пока мужчины смотрят профессиональный футбол, или пьют пиво, или шастают по кегельбанам, они, женщины эти, думают о нас, сосредотачиваются, изучают, решают – принять нас, выкинуть, обменять, убить или просто-напросто бросить. В конечном итоге, едва ли это имеет значение; что бы они ни сделали, мы кончаем одиночеством и безумием.

Я купил Айрис и себе индюшку, 18-фунтовую. Она лежала у меня в раковине, оттаивала. Благодарение. Доказывает, что ты выжил. Пережил еще один год с его войнами, инфляцией, безработицей, смогом, президентами. Это великое невротическое сборище семейных кланов: громкие пьянчуги, бабуси, сестрички, тетушки, орущие дети, будущие самоубийцы. И не забывайте несварение. Я от других ничем не отличался: у меня в раковине сидела 18-фунтовая птица, дохлая, ощипанная, совершенно выпотрошенная. Айрис ее мне зажарит.

В тот день я получил по почте письмо. Сейчас я вытащил его из кармана и перечел. Его сбросили в Беркли:

Дорогой мистер Чинаски;

Вы меня не знаете, но я – хорошенькая сучка. Я ходила с моряками и с одним водителем грузовика, но они меня не удовлетворяют. В смысле, мы ебемся, и потом больше ничего нет. В этих обсосах никакого содержания. Мне 22, и у меня 5-летняя дочка, Эстер. Я живу с одним парнем, но секса там нет, мы просто живем вместе. Его зовут Рекс. Я бы хотела приехать повидаться с вами. Моя мама присмотрит за Эстер. Прилагаю свою фотографию. Напишите мне, если захочется. Я читала кое-какие из ваших книжек. Их трудно найти в магазинах. Мне в ваших книжках нравится то, что вас так легко понимать. И к тому же вы смешной.

ваша,

Таня.

Потом приземлился самолет Айрис. Я стоял у окна и смотрел, как она выходит. Она по-прежнему хорошо выглядела. Приехала аж из самой Канады, чтобы меня увидеть. У нее был один чемодан. Я помахал ей, пока она стояла вместе с остальными в очереди на выход. Сначала ей надо было пройти таможню, а потом она прижалась ко мне. Мы поцеловались, и у меня начал вставать. Она была в платье, практичном, облегающем синем платье, на высоких каблуках, а на голове набекрень сидела шляпка. Редко можно увидеть женщину в платье. Все женщины в Лос-Анжелесе непрерывно носят штаны…

Поскольку не нужно было ждать багажа, мы сразу же поехали ко мне. Я остановился перед домом, и мы вместе прошли по двору. Она села на кушетку, пока я наливал ей выпить. Айрис осмотрела мою самодельную полку.

– И ты написал все эти книжки?

– Да.

– Я и не представляла, что ты написал так много.

– Я их написал.

– Сколько?

– Не знаю. Двадцать, двадцать пять…

Я поцеловал ее, обхватив одной рукой за талию, прижимая к себе.

Другую руку я положил ей на колено.

Зазвонил телефон. Я встал и ответил.

– Хэнк? – То была Валери.

– Да?

– Кто это была?

– Кто была кто?

– Эта девушка.

– О, это одна подруга из Канады.

– Хэнк, опять ты со своими проклятыми бабами!

– Да.

– Бобби спрашивает, не хочешь ли ты и…

– Айрис.

– Он спрашивает, не хотите ли вы с Айрис зайти к нам выпить.

– Не сегодня. Когда дождя не будет.

– Ну у нее и тело , в натуре!

– Я знаю.

– Ладно, может, завтра тогда.

– Может…

Я повесил трубку, думая, что Валери, наверное, тоже тетки нравятся. Ну да ладно, это нормально.

Я налил еще два стакана.

– Скольких женщин ты встречал в аэропортах? – спросила Айрис.

– Не так много, как ты думаешь.

– Уже сбился со счета? Как со своими книжками?

– Математика – одно из моих слабых мест.

– Тебе нравится встречать женщин в аэропортах?

– Да. – Что-то я не помнил, чтобы Айрис была такой разговорчивой.

– Ах ты поросенок! – Она рассмеялась.

– Наша первая ссора. Ты хорошо долетела?

– Я сидела рядом с каким-то занудой. Я совершила ошибку и позволила ему купить мне выпить. Так он, проклятый, мне все ухо отговорил.

– Он просто в восторге был. Ты сексуальная женщина.

– И это всё, что ты во мне видишь?

– Я вижу это во множестве. Может, по ходу дела увижу что-нибудь еще.

– Зачем тебе так много женщин?

– Это вс еще с детства, видишь ли. Без любви, без тепла. А когда мне было двадцать и тридцать, этого тоже очень мало было. Сейчас наверстываю…

– А поймешь, когда наверстаешь?

– Сейчас у меня такое чувство, что понадобится еще одна жизнь.

– Ты такое трепло сраное!

Я рассмеялся.

– Потому и пишу.

– Пойду приму душ и переоденусь.

– Валяй.

Я ушел на кухню перевернуть индюшку. Она показала мне свои ноги, свои лобковые волосы, сливное отверстие, ляжки; она там сидела. Хорошо, что у нее нет глаз. Ладно, мы что-нибудь с ней сотворим. Это – следующий шаг. Я услышал шум воды из бачка. Если Айрис не хочется ее жарить, сам зажарю.

Когда я был моложе, у меня постоянно была депрессия. Но сейчас самоубийство больше не казалось возможностью жизни. В моем возрасте остается очень мало чего убивать. Хорошо быть старым, что бы там ни говорили. Есть смысл в том, что человеку должно быть по меньшей мере полвека, чтобы он мог писать с мало-мальской ясностью. Чем больше рек пересек, тем больше о реках знаешь – то есть, если пережил и быстрины, и пороги. А это иногда может оказаться довольно круто.

Айрис вышла. Теперь на ней было иссиня-черное цельное платье – оно казалось шелковым и липло к телу. Она не средненькая американская девчонка, а потому и не выглядит очевидной. Она абсолютная женщина, но прямо в лицо этого не швыряет. Американские тётки обычно торгуются по-тяжелой, и в конце имеют от этого бледный вид. Несколько естественных американских женщин еще осталось – главным образом, в Техасе и Луизиане.