100 великих любовников - Муромов Игорь Анатольевич - Страница 176

Когда я вышла из больницы и в течение первых недель приходила в себя, Марлон часто сопровождал меня в кино или возил обедать в ресторан. При этом он неизменно использовал свою вторую машину, старый "фольксваген", забитую банками из-под пива, обертками «Макдональдса» и страницами из старых журналов. В чем бы я ни была – в вечернем платье или в шелковом сари, – эта мусорница на колесах постоянно отвозила меня в ресторан, как премьер-министра. А шикарный белый «Тандерберд» – подарок Марлону Сэма Голдвина за роль в одном из фильмов – неизменно оставался в гараже для сугубо частных поездок Брандо. Такой фетишизм был неотъемлемой чертой Марлона.

От Марлона всегда можно было ожидать "сюрпризов". Однажды, накануне Рождества, он уехал из Лос-Анджелеса. Я и все друзья были уверены, что он – в Японии, где начинались в это время съемки "Сайонаре". Ночью в сочельник Марлон мне позвонил, я говорила с "Коралловым берегом", отелем в Гонолулу.

"Марлон, что ты делаешь на Гавайях?"

"Понимаешь… Ну… (бормотание)… мне показалось, что тебе будет приятно ко мне приехать…"

Я, конечно, так и сделала. Отец Марлона отвез меня в аэропорт. Но в Гонолулу я два часа слонялась по зданию аэропорта в ожидании Марлона. Я была взбешена. Интуиция мне подсказывала, что это время он тратит на измену. Как я узнала позже, он приводил в порядок комнату, ликвидируя следы ночных шалостей. По дороге из аэропорта я упорно молчала. Марлон нарушил тишину: "Ты бесишься, что прождала меня два часа? Ну так сделай что-нибудь, взорвись!"

Мы ехали со скоростью 100 километров. Я повернулась и дала ему пощечину, он едва справился с управлением и затормозил.

"Почему ты это сделала?"

"Ты мне это сам посоветовал", – невозмутимо ответила я.

Я ударила кого-либо первый раз в жизни. Кто мог знать, что это предвещает наши многочисленные бои в будущем…

Последние дни моего безбрачия проходили в крайнем возбуждении. Были ли мы действительно влюблены друг в друга? Меня мучили сомнения. Способен ли Брандо на что-нибудь еще, кроме поверхностных чувств? Он, конечно, экстраординарный мужчина, но своей личностью, находящейся постоянно в штопоре, способен был пробуравить мне мозг. И еще – для него искусство заменяло жизнь.

Вернувшись из Японии, Марлон привез элементы восточной культуры и стал требовать от меня, чтобы наши вечера проходили "по-японски". Для Брандо это означало, что я должна была носить традиционную одежду гейш. В длинной юбке и в деревянных туфлях кланяться, стоя на коленях на циновке, подносить ему чашку сакэ, вытирать его лоб влажным полотенцем, смеяться его шуткам и позволять ему заглядывать мне под кимоно на предмет выяснения, есть ли там нижнее белье.

Нередко Марлон пускался в самокопание. "Нам необходимо любить, – говорил он в такие минуты. – Это единственный смысл нашей жизни. А я не могу любить. Не могу найти человека, который заставил бы меня забыть о себе. Но я этого очень хочу".

День свадьбы – 11 октября 1957 года – даже для калифорнийской осени выдался слишком жарким. Утром в «Пазадене» Марлон купил свадебную цепь, потом надел наряд, выбранный для этой церемонии: черный плащ-накидку на голубой костюм с воротничком, на голове – черная фетровая шляпа, прочно надвинутая на уши, в руках – трость. Только Марлону этот наряд мог показаться подходящим – у него было свое чувство изящного.

Вдруг до меня дошло, что я не могу венчаться в христианской церкви без букета белых лилий. После нескольких звонков в Сан-Франциско за ними был отправлен самолет, и церемония задержалась на несколько часов. Когда лилии наконец прибыли, я была так измучена, что сказала бы «да» и бабуину…

Первая брачная ночь ничем не отличалась от наших предыдущих ночей. Марлон не выказал ни особой галантности, ни рвения, ни энтузиазма, свойственных молодому новобрачному. Я была разочарована, что мы не отправляемся в свадебное путешествие, не пересечем Тихий океан, не посетим ни одну из европейских столиц.

Став мадам Брандо, я превратилась в голливудскую знаменитость. Но с изменением нашего статуса изменились и наши отношения. Помолвленные, мы ссорились и мирились, поженившись, стали меньше ссориться, но и гораздо меньше общаться.

Даже рождение маленького Кристиана Деви не улучшило наших отношений. "Ни ребенок, ни женитьба не изменят того, к чему я привык в жизни", – говорил мне Марлон. Ребенок доставлял ему наслаждение: он щекотал его и убаюкивал. Со мной же он был очень холоден.

Мы оба чувствовали, что развод неизбежен, но Марлон был против, часто повторяя французский афоризм: "Узы брака так тяжелы, что нести их надо вдвоем".

…Однажды утром, собрав вещи, я взяла Деви на руки и покинула наш дом. Менее чем через месяц после моего отъезда, когда я читала в своей комнате, позвонил Джей Кантер, помощник Марлона. В возбуждении он выкрикивал отдельные слова: "Анна, это ужасно… Я у Марлона… Он в жутком состоянии… напился таблеток… связал себе руки (интересно, мелькнула у меня мысль, как он ухитрился это сделать?..) Он перед бассейном… Он… хочет туда броситься!"

"Помешайте ему! Удержите, – крикнула я в трубку. – Я сейчас буду". Бегом спустилась к машине, не посмотрев даже, следит ли няня за Деви. И через несколько минут въехала в ворота дома Брандо. Марлон балансировал на краю трамплина. Он был одет в теннисные тапочки и индийскую рубашку, Джей Кантер пытался удержать его за руку.

"Все в порядке, я приехала! – крикнула я Кантеру. Затем повернулась к Марлону и закричала: – Ну прыгай, сукин сын! Я хочу посмотреть, как ты утонешь!" Думаю, что эта "попытка самоубийства" была просто показухой.

Когда я вспоминаю о годах, проведенных с Брандо: о нашей любви, браке, нашем сыне Деви, о нашем разводе и многочисленных стычках, я понимаю, что только смех помог мне выжить… Но вместе со смехом я познала наркотики, выпивку, депрессии, попытки самоубийства. События тех лет выше человеческого понимания. И одним смехом нельзя победить армию, которая зовется Марлон Брандо».

Чтобы реабилитировать себя как мужчину, Марлон ударялся в авантюру за авантюрой – случайные связи, попойки… Были дни и даже недели, когда он неожиданно для всех замыкался в своем болезненном одиночестве.

В 1962 году он проводил на Таити отпуск со своей новой женой, полинезийкой, приобрел во Французской Полинезии небольшой необитаемый островок в пять квадратных миль. Добившись всемирной славы, он решил поселиться на нем с Таритой и пожить отшельником.

Вот что рассказывал сам Марлон Брандо о своем втором браке:

«Моя вторая жена была настоящей таитянкой. Я познакомился с ней, когда играл в фильме режиссера Л. Майлстоуна "Мятеж на „Баунти“" (1962). Звали ее Тарита. Я восхищался не только ее красотой, но и естественностью, с какой она относится к себе и другим. Для таитянок нагота является тем, что выбритый череп для Юла Бриннера. В платьях они чувствуют себя так же скованно, как Бриннер чувствовал себя в париках.

У Тариты были длинные темные волосы, длинная и стройная шея и прекрасные смуглые груди, которые она ничем не прикрывала с детства. Так мы и собирались пожениться. Я в легком полотняном костюме, а Тарита в "народном костюме" – с распущенными волосами, в цветной юбочке и с венком цветов на шее…

Увы! В Америке свадьба – это очень важный и строгий обряд. Тарита была вынуждена накинуть на плечи шаль, заслоняя ею все то, что ее родственники ежедневно выставляют на солнце…

Скандал разразился только через несколько дней. Уже дома, на свадебном приеме, который мы организовали, моя жена предстала в оригинальном таитянском костюме. При виде ее Уильям Холдон аж вскрикнул от восхищения, после чего у него вырвалось: "Да у тебя же грудь красивее, чем у Лиз!"

Конечно же, его слова быстро были переданы Элизабет Тейлор, исключительно чуткой в отношении своего бюста… Голливуд зашумел… И здесь, как обычно, Элиа Казан оказался незаменимым. Он прислал Тарите телеграмму, начинающуюся словами: "Наипрекраснейшей розе Сароны…"»

Уезжая с красавицей-женой на собственный остров, Марлон Брандо перед отъездом сделал сногсшибательное заявление: "Я никогда по-настоящему не любил сниматься, но не было ничего другого, что давало бы большие деньги за подобное дурачество… Я устал до смерти от людей, которые, встретив меня и поздоровавшись, останавливаются и ожидают, что сейчас я запущу в них чем-то тяжелым…"