На плахе Таганки - Золотухин Валерий Сергеевич - Страница 109

Для кого Россия не мать, для того Господь не Отец. Господи, спаси Россию и ее душу — Русскую православную церковь.

17 июля 1993 г. Суббота, утро. Молитва, зарядка, душ

— Валерка! Я все утро о тебе думал: какой хреновый артист и какой прекрасный певец! По телевидению, «А я в ответ на твой обман...»... Никого не вызывали на «бис», это не положено, а Валерку вызывали, и он пел, на «бис»!

Этот подарок мне сделал пьяный Дубровин. А в свете того, что написано выше, у него есть основание такие слова мне сказать, и я должен прислушаться и не осуждать брата моего.

Что и требовалось. На барахолке потратил я 940 крон — купил постельное белье. И даже договорил с Дубровиным. Обижаться — это значит отчасти признать за ним правду, а ее нет, на мой взгляд. И опыт. Мы вместе поступали, естественно, следили друг за другом. Он поступил в престижный вузик ВГИК, а меня оттуда прогнали с консультации, и я поступил на оперетту. И вот мы иногда встречаемся по киношным переулкам. За съемочный день я получаю 300 000 рублей, а они — 80 000, почти в четыре раза меньше. «Ты народный или заслуженный?» — спросил он меня. В его определении «хреновый артист» есть зависть и боль. И мне его жаль. Я так был удивлен, что его взяли на актерский факультет, а меня — нет. Но и тогда я подозревал, за что его взяли, — типаж, народный типаж, рязанский мужик, колоритный, а он еще и подыгрывал. Я удивлялся искренне. Я как будто и тогда подозревал, что на одной типажности далеко не уедешь. Бог избавил меня от ВГИКа, это тоже надо понимать, я получил театральную, сценическую закалку. Я с благодарностью вспоминаю Покровского, Баратова, И. С. Анисимову-Вульф и, конечно, Гутьерреса. Вгиковская богема — пьянство и ранняя слава, даже не слава, а просто мелькнул на экране — убила многих в зачатке. В том числе и Дубровина. Это давнишний спор — какое искусство важнее, театр или кино, что на первом месте.

Место Подебрады, конечно, райское.

Пить я не буду, но курить не брошу.

«Ты все делаешь правильно, Валерка», — говорила мне Лара, шприцуя цементом зуб. А правильным она оценила мои усилия и старания сблизить как можно больше братьев, Дениса и Сергея, утрамбовать в их сознании и душах родину отцов и дедов, Алтай, запорошить им память традициями, родством. И я позвал Дениса к вагону, в котором уезжал Сергей на Алтай, неспроста. Кроме того, что надеялся на его помощь, я хотел бы, чтоб все видели, соклассники и одновагонники, что у Сережи есть старший брат, тот самый Денис, которому и посвящена повесть «На Исток-речушку». Кстати, когда я прочитал Ленькино «Моей жене посвящается», я улыбнулся: и тут вторичен, и тут пародиен. И я слышал, как Сережка, когда все книги были погружены, спрашивал: «А где мой брат?» Это хорошо. Они носят одну фамилию и должны родниться. И разборка конфликта с Филатовым у них еще впереди.

Губенко ворвался в театр и занял его. Сказал, что никого не пустит. Что предпримет Глаголин? Не хотел бы я оказаться сейчас ни на его месте, ни вообще в театре. Первая мысль о комнате № 307, книгах и простынях.

18 июля 1993 г. Воскресенье. Молитва, зарядка, вода. Чехословакия

Весь вечер, всю ночь и по сейчас я думаю о театре: как справиться с Губенко. Я представлял себе, как не пускают в театр теперь уже меня, как посылают меня входить с другого входа, со стороны старой сцены, которая еще принадлежит как бы Любимову, как меня задерживает какой-нибудь Бохон и я ударяю его навахой, которую теперь буду носить с собой, или применяю газовый баллончик. Это война. Да, они вынуждают Любимова покинуть Россию навсегда. Боже мой!

До чего дошел Губенко — до полного бандитизма. Теперь ему все нипочем.

Сашка-то с Луневой ведь знают, что захватили театр, ведь там в 307-й комнате может быть жуткий разгром, книги мои могут выкинуть, или просто не пустить Луневу, или потребовать у нее открыть шкаф и выбросить книжки к чертям. И поселится там Губенко опять.

А я боюсь его. Вот в чем дело. Надо поразмыслить, чтоб он, Губенко, меня боялся. Он и так боится, боится моих книг. Но он переступил все нравственные границы, он попрал авторитеты, он встал на путь иной морали, он утверждает свою правоту оскорбленного, униженного, опозоренного — и ему терять нечего. Ему надо идти до конца, и это страшно. Он не остановится ни перед чем. И у него есть мои поддерживающие его телеграммы, которые он может пустить в ход при любом удобном случае, именно удобном. Как он использовал подлейшим образом Алкин, в общем безобидный, товарищеский жест, когда она дала ему почитать плохую рецензию на любимовский спектакль! «Добрый человек из Сезуана» — у евреев. Ну и что?!

Демидова никогда и не была ослеплена любимовской режиссурой, она всегда имела свой критический взгляд на вещи, спектакли, слова, общежитие наше. Что удивительного в том, что перенос постановки 25-летней давности на другую почву, культуру, язык и возрастную шкалу не дал желаемого результата?

Мне надо заранее обезопасить себя. В этой угрожающей ситуации Глаголин в своем алкогольном предвидении и предложении, очевидно, будет прав. Любимов не справится с Губенко один, и даже вместе с нами. Резкий шаг должны сделать власти. Иначе действительно после Парижа Любимов уйдет, отойдет, бросит все, и нам опять же, — спасая честь его и дело, играть репертуар здесь ли, за границей ли — надо что-то будет изобретать, какую-то промежуточную структуру во главе с Демидовой. У меня хотя бы есть Театр Армии. Есть еще «Ревизор» с комментариями Турбина.

Прочитал я рассказы Таньки Шведовой — хороши, даже чуть слеза не прошибла от воспоминаний. Я даже помню, где я их записывал — на Пальчиковом переулке, в комнате коммунальной квартиры Шацкой, на диване, когда болел. И первым слушателем была Нинка. Первые мои опыты, первые шаги, там же была приобретена машинка «Москва». Я мечтал стать писателем. Я играл в писателя. «Пиши, Зайчик, пиши!» И второй муж у нее тоже актер-писатель-режиссер-подлец. Разнообразия в Нинкиной жизни не было, волочились за ней одни актеры — Шурупов, Васильев, Ливанов, Золотухин, Бортник, Филатов, да еще критик и литератор Дмитрий Урнов. Этот серьезно добивался, розы у дверей оставлял, на белых лошадях подъезжал к коммунальному подъезду. Она входила в десятку самых красивых молодых актрис мира. А вышла замуж за нищего студента без московской прописки и прописала у себя на площади в 10 кв. метров. «Это мой муж», — сказала она матери, указав на человека ниже ее ростом и в коротких штанах. Мать заплакала, а муж пошел в магазин за «Старкой». Ночевать ушли в общежитие театрального института.

Я влезаю в климат, в заросли слов, идей и сюжетов «зеленой тетради». Я бы мог написать быстро, очевидно. Потому что мне более или менее ясен ход и конец. Поспрошать у коллег. А у кого, собственно? Я хожу со стаканчиком к источнику и ни разу не попал под дождь, это странно. В последний мой сегодняшний выход я придумал эпилог: 18 июля каждого года, когда звенят колокола к вечерней службе, к могиле за церковной оградой подходит женщина. Ее помнят молодой. Она кладет горсть земли с 21-го подмосковного километра. Она останавливается на постоялом дворе в Доме колхозника и живет три дня. 21 июня она заказывает службу поминальную. Романа еще нет, а эпилог уже написан. Эпилог моей жизни. Вот почему мне начинает нравится отель «Либуше» города Подебрады.

Телевизор объявил, что Евтушенко 60 лет исполнилось. «В годы оттепели... — что-то брякнул диктор, — поэзия Евтушенко...»

Поэтический климат в Америке определяет Бродский, люто не любящий Евтушенко. Да вряд ли люто.

19 июля 1993 г. Понедельник. Молитва, зарядка, вода

Сегодня в 18.00 на к/с «Баррандов» просмотр дневного материала. Вот уж сегодня-то меня увидят точно.

Бродского наградили Нобелевской премией, а Евтушенко — орденом «Дружба народов». Он рано стал деятелем. Бродский ушел в себя и стал работать, говоря советским языком, над собой. Ев. Ал. стал работать на других.