Колыбельная для Волчонка - Знаменская Алина - Страница 47

Эта березовая роща, будто нарочно, толкнула их друг к другу, и они больше не расставались четыре года. Кажется, это было вчера. Подумать только — прошла целая вечность. На будущий год ее дочь пойдет в школу. Хватит хандрить Что это на нее нашло сегодня? Вообще-то не в ее характере киснуть и ныть. Лизавета старалась всегда быть в форме и вечно будоражила всех окружающих своей энергией.

Виной всему осень. Здесь, конечно, она поздняя, но уже чувствуется. Никуда не денешься.

Лизавета дождалась, когда ее самостоятельная дочь зашнурует ботинки и застегнет курточку. Лет с трех, если не раньше, это непоседливое создание не признавало никакой опеки над собой. Зато сама опекала всех, кого могла.

Мать и дочь зашагали рядом, изредка перебрасываясь парой слов.

«Нам предстоит серьезный разговор», — кружилось у Лизы на языке, и все же она не знала, как начать этот разговор с Полиной и чем он закончится. Ожидать можно чего угодно — от криков, слез, истерики до спокойного, если не сказать равнодушного, восприятия. Полина была непредсказуема.

По дороге домой Лизавета так и не решилась начать разговор. Дома, когда Полина вытащила из-под дивана коробку с игрушками, Лизавета постояла рядом в раздумье и ушла на кухню. Она резала салат и вновь и вновь размышляла над тем, как построить разговор, чтобы не вызвать бурной и болезненной реакции у Полины.

Порвать с Рукавицыным она замыслила давно, не решалась только из-за дочки. Девочка была привязана к нему, и Лизавете приходилось с этим считаться. Он приезжал когда хотел, жил у них какое-то время и уходил, когда считал нужным. В этих отношениях выработался своеобразный цикл, и Лизавета всегда могла предугадать, когда ожидать возвращения блудного «папочки».

В последний раз он появился в тот день, когда уехала Ирина, — жил больше месяца и, судя по всему, пока уходить не собирался.

Его присутствие становилось все более тягостным для Лизаветы. Она отмечала в себе всплески раздражения и неприязни, которым на первый взгляд не было объяснения.

Она готова была поднять крик из-за грязной обуви, оставленного на столе, не спрятанного в хлебницу батона — из-за любой мелочи, которую она раньше скорее всего и не заметила бы.

А сегодня утром, проводив дочку в садик и вернувшись домой, Лизавета взглянула на спящего Рукавицына и поняла, что больше не выдержит. Этот седой бородатый человек с дряблой кожей голых рук показался Лизавете до странного чужим и ненужным в ее уютной маленькой комнате. Она почти задохнулась от желания остаться одной, не видеть никого, собраться с мыслями и что-то решить. Быстро разбудив Рукавицына, она решительно притащила из спальни его чемодан.

— Собирайся! — не понимая до конца собственного нахлынувшего чувства, приказала Лизавета.

— Лизок, ты чё? — Рукавицын сладко зевнул и улыбнулся во всю свою помятую физиономию. — Чё стряслось-то?

Лизу передернуло от нетерпения.

«Как я могла столько лет это терпеть? — ужаснулась она. — Я никогда не любила этого человека. Почему я до сих пор не рассталась с ним?»

— Рукавицын! Собирайся и уходи скорее! Я больше не могу с тобой жить. Понимаешь?

— Лизавета, у тебя что, крыша съехала? — Рукавицын нахмурился и сел на диване. — Какая муха тебя укусила? Все вроде нормально. У тебя на работе что-то стряслось?

Лизавета металась из спальни в зал и обратно, складывая в чемодан вещи «папочки».

— Я не хочу с тобой больше жить. Понятно? — Она торопилась так, будто боялась передумать.

— И когда, интересно, у тебя глаза открылись? И кто, позвольте поинтересоваться, тебе их открыл? — Рукавицын хмуро взирал на Лизавету, натягивая штаны от спортивного костюма.

— Ты же и открыл! — огрызнулась Лизавета.

Вступать с ним в дискуссии не хотелось. Она страстно желала одного: чтобы он ушел. Чтобы в квартире не оставалось ни одной его вещи. Чтобы собственное равнодушие и терпимость не переросли в ненависть.

— Значит, завела себе хахаля, — заключил Рукавицын, шаря ногой под диваном в поисках тапочки.

— Обязательно заведу! — Лизавета закрыла чемодан и стала застегивать молнию. Молния не поддавалась, при-щлось нажать сверху коленкой. — Но это тебя уже не должно волновать. Я от тебя утомилась.

— Ах вот мы как заговорили! — Рукавицын прошлепал в кухню и открыл холодильник. Где-то здесь он оставил вчера бутылку пива на опохмелку.

Открыл крышку и сделал несколько глотков из горлышка.

— Ладно, Лизок! — крикнул он из кухни примирительно. — Я твой маневр понял и торжественно обещаю тебе развестись со своей благоверной окончательно и бесповоротно. Дочь уже взрослая, а Полинка совсем кроха. Я тебя понимаю, Лизок. Ты права. Добилась. Сдаюсь. Все сделаю прямо на днях.

Лиза влетела на кухню и нависла над столом так, что загородила собой окно.

— До тебя до сих пор не дошло? Да ни в каком виде ты мне не нужен, Рукавицын! Ни в сыром, ни в вареном. И не вздумай разводиться. Я больше тебя не приму никогда и ни за что. Это железно.

Лизавета была спокойна и даже весела. Это насторожило Рукавицына. Если бы она плакала, визжала, размазывала слезы по щекам — это еще можно понять: очередная истерика на почве ревности. А тут…

— Ты что это, Лизка, мудришь? А о дочери ты подумала?

— Дочерью меня не пугай, — спокойно возразила Лизавета, — она тоже женщина и когда-нибудь меня поймет.

— Ага! — Рукавицын недобро усмехнулся. — Как ты свою мамашу, да? Сколько лет вы с ней не виделись?

— Ничего не получится! — отрезала Лизавета. — Этот вопрос назрел давно. Ни моей матерью, ни моей дочерью ты уже ничего не склеишь. Давай расстанемся по-хорошему. Я же тебе не запрещаю видеться с ней.

Лизавета налила себе пива в стакан и неторопливо отпила несколько глотков.

— Ну ладно, — неопределенно буркнул Рукавицын и поднялся. — Но предупреждаю тебя, Лизонька, как старший и опытный, — дочь тебе не простит. Она тебя еще спросит: «Почему папка больше не живет с нами?» Она еще задаст тебе вопросы, на которые ты не сумеешь ответить!

Он одевался в спальне, и до Лизаветы доносились его патетические выкрики: «Она не простит тебя так же, как ты не простила свою мать, а потом оставит тебя так же, как ты оставила свою мамашу!»

Наконец он ушел, предварительно долбанув дверью так, что в прихожей что-то упало. Лиза долго еще сидела в кухне, вцепившись в холодный стакан с пивом, не в силах преодолеть странного оцепенения. Осознав, что осталась в квартире одна, она принялась за уборку. Стала с азартом снимать занавески со всех окон, включила пылесос и пропылесосила все углы. Со смаком намыла полы в комнатах и затеяла стирку. Но по мере приближения вечера ее настроение потихоньку менялось — предстояло идти за Полиной и отвечать на ее вопросы…

…Полина играла в куклы, громко разговаривая с ними тоном воспитательницы.

«Вот спросит, где отец, — тогда…» — решила Лизавета, заправляя салат растительным маслом.

За ужином разговор крутился вокруг детского сада, Полининых друзей Даши и Димы, предстоящего утренника. Про отца девочка не спрашивала.

«Она так привыкла к его исчезновениям, что уже не замечает или считает в порядке вещей его отсутствие», — отметила Лиза про себя.

Потом мать на кухне мыла посуду, а девочка в комнате смотрела «Санта-Барбару».

Закончив дела, Лизавета примостилась на диване рядом с дочерью.

— Ну, что тут новенького?

— Иден поссорилась с Крузом, — совсем по-взрослому вздохнула Полина. — Уж и не знаю, что теперь будет…

«Боже! Она насмотрелась сериалов и рассуждает, как старушка на лавочке!» — ужаснулась Лизавета, глядя в полные сострадания глаза дочери.

— Ничего! У них все образуется, вот увидишь. А что бы ты сказала, если бы я… рассталась с твоим папой?

— Опять? — Полина подозрительно покосилась на мать. — Вы и так всегда расстаетесь. И снова встречаетесь. Да?

— Да. Так было раньше. Но теперь я хотела бы расстаться совсем. Понимаешь, так бывает…

— Ты что, кого-нибудь полюбила? — серьезно спросила Полина, глядя матери в глаза.