Остров Буян - Злобин Степан Павлович - Страница 162

У ворот своего дома он кинул сынишке повод коня и взошел на крыльцо. В дверях столкнулся с женой, обнял ее, взял на руки дочку, провел рукой по льняным волосенкам двух средних детей, заметил, что на столе против места, где он постоянно сидел, лежит ложка, подумал: «Все ждут каждый раз, что приду, чай, голодом терпят, а есть не садятся». Он снова молча обнял жену. Вошел сынишка. Жена, смутясь, отстранилась от ласки мужа…

– Блины горячи даю, садитесь, – засуетившись, сказала она.

– Умыться бы! – попросил Гаврила.

Уже начиналась жара. Медвяный запах золотых одуванчиков дышал во дворе. Скинув рубаху, хлебник вышел к колодцу. Сын качнул коромысло, повиснув на нем всей тяжестью тельца, подпрыгнув, снова повис, еще и еще, и вдруг ледяная струя окатила разом всю спину хлебника, голову, руки, шею… Фыркая и покрякивая, наслаждался Гаврила прохладной водой, блеском росинок в траве, мирным хрюканьем поросят у корытца и веселым кудахтаньем кур…

Жена стояла уже с полотенцем среди двора. Он с удовольствием растер жесткой холстиной шею и грудь…

– Извелся! Погляди на себя – и щеки ввалились, и бел, как мертвец… Да кушай-ка, кушай горячих! – проговорила жена за столом, словно желая ему возместить в это утро все силы, потраченные за много недель.

Ему не хотелось есть, но, чтобы доставить ей малую радость, он, густо полив сметаной, усердно откусывал свернутый трубкой блин за блином…

– Поспишь? Чай, ночь ведь не спал? – заботливо спросила она.

– Посплю, – согласился хлебник.

Он знал, что сон не придет, но молчание и тишина – было все, за чем он приехал.

Он лег. С улицы брякнул ставень, и полумрак опустился в комнате…

Гаврила закрыл глаза. Мирная жизнь царила кругом.

Он слышал шелест ножа по рыбьей чешуе, плеск воды в лохани, скрип колодезного коромысла, крик петуха, смех дочурки и гуденье пчелы, залетевшей случайно в горницу…

– Спит он, батюшка, спит, – вполголоса торопливо сказала жена во дворе.

Хлебник понял – она испугалась, что он не успел заснуть и услышит ее слова.

– Ну, Христос с ним. Я тут погожу, – скромно ответил поп Яков.

– Батя! Войди, войди! – крикнул хлебник.

Священник вошел в горницу.

– Сокрылся еси! – шутливо сказал он. – Слышь, Левонтьич, беда на тебя: Устинов бушует – кричит, чтоб отставить из старост за то, что намедни стрельцов послал за стены, пушку, пищали из города отдал…

– Врет, не отставит! – с уверенностью ответил Гаврила. – Я ныне для них защита: чают – расправа придет от бояр, так было б с кого искать! Вор Гаврилка, скажут, во всем повинен – он староста всегородний!.. Зови-ка Устинова в старосты – сядет?!

Поп усмехнулся.

– Хитро рассудил, Левонтьич! – одобрил он.

– Я нынче пуще начну своеволить, – сказал Гаврила. – Слышал ты, батя, повинное челобитье по городу ходит?

– Слыхал.

– Дознаюсь, отколе идет, и повинщиков к пытке поставлю…

Поп качнул головой.

– Не велика хитрость! Страхом и воеводы мир держат, – сказал он, – ты б иное придумал. Моя бы мочь – я б дознаваться не стал, кто повинщик…

– А что же ты делал бы?

Поп выразительно тряхнул головой:

– Народ не камень, Левонтьич: на месте не может лежать. Народ – он жив, как вода – течет… Вперед ли, назад ли, абы не стоять!..

– Стало, мыслишь, самим на Хованского лезти? – спросил хлебник.

– За стеной сидеть тошно народу. Не ты с ружьем поведешь, то дворяне с хлеб-солью туда же поведут. Да ладно – хлеб-соль, а не то – и с твоей головой на блюде…

– Не стращай! Хоть поп, а старый дурак: жена, дети рядом! – шепотом остановил Гаврила. – Я мыслил и сам, что надо народ подымать, да чаял, что лучше б не мы на бояр починали, а боярин – на нас, то дружней бы мы стали…

– Бояре веками народом правят – все тайности знают, – ответил поп Яков. – Хованский вперед не полезет. Он станет стоять да тебя ждать…

– Тебе бы, поп, в воеводы! – с усмешкой сказал Гаврила.

– И в попах умны головы надобны, – возразил священник.

Внезапно раздался стук в ставень.

– Гаврила Левонтьич! Гонец от стрельцов! – крикнул Захарка с улицы.

– Входи, Захар, – позвал хлебник.

Подьячий вошел.

– Гаврила Левонтьич, гонец от стрельцов, что намедни ушли с мужиками! – воскликнул Захар.

– Где гонец?

– Ждет в Земской избе. Боярская грамота с ним. Окроме тебя, не хочет давать никому.

Гаврила живо вскочил…

Устинов и с ним несколько человек из больших и средних разом умолкли при входе во Всегороднюю избу Гаврилы Демидова. Они расступились почтительно и враждебно…

Чернявый, угрюмого вида стрелец встал навстречу хлебнику. Из-за пазухи он вынул запечатанный свиток, испачканный кровью и грязью.

– Вот… У гонца вынял… на… – прохрипел он, подавая свиток Гавриле, и снова тяжело сел на скамью.

Он был покрыт потом и пылью. Стрельцы – Коза и Неволя – расспрашивали его, как было дело, и он рассказал, как караулили они у дороги, как напали на дворянина и как товарищи послали его во Псков, а его заметили из московского дозора и стали ловить…

Земские выборные слушали его, обступив тесной гурьбой.

Гаврила читал письмо от боярина Хованского к государю… Хованский писал, что нет у него ни пороха, ни снарядов, он жаловался, что люди разбегаются от него, что если псковские воры захотят взять Снетогорский монастырь, то ему не с чем держаться, и что он монастырь поневоле отдаст, а если псковитяне захватят Гдовскую дорогу – то с той дороги придут к ним стрельцы из Гдова и солдаты Сумерского погоста, и мужики привезут хлеб.

«Только тем и держусь, что заводчики воровские Гаврилка Демидов с товарищи не смеют напасти, а когда бы у них были воеводы, то войско мое, государь, было бы побито, – заканчивал Хованский. – И ты бы, праведный надежа-государь, смиловался да прислал бы, не мешкав, еще людей холопу своему Ивашке, и тем, государь, от смерти избавишь холопа твоего с людишками и воровство порешишь».

Дочитав письмо, Гаврила стукнул по столу кулаком.

– Чти грамоту… на! – обратился он к Чиркину.

Дворянин взял грамоту и читал с недоверием, покачивая головой.

– Не было бы тут воровства какого, Гаврила Левонтъич, – сказал он.