Остров Буян - Злобин Степан Павлович - Страница 145

Войско остановилось, расположась в виду города, только скакали перед строем отдельные всадники от отряда к отряду, что-то крича и размахивая руками. Барабаны умолкли…

– Неволя, – позвал хлебник пятидесятника.

– Чего изволишь, Гаврила Левонтьич? – отозвался Неволя Сидоров, поспешно и угодливо подскочив к старосте.

– Сдается мне, что посадят они засаду в Любятинском да пойдут к Снетогорскому монастырю, хотят дороги у нас отнять. Скачи к Варламским воротам да пошли по городу десяток стрельцов, чтобы собирать дворян и детей боярских к Варламским.

Земские выборные снова вскочили в седла и помчались дальше вдоль городской стены. На стенах у бойниц повсюду затаились стрельцы. Посадские подносили на стены камни. Несколько конных стрельцов обогнали выборных, промчавшись к Варламским воротам. Гаврила узнал одного из них и окликнул:

– Якуня!

Стрелец придержал коня и обернулся веселым румяным и безусым лицом. Это был сын Мошницына. Они поехали рядом.

– Для почина, может, вылазить придется, – сказал Гаврила.

– Ну что ж, и полезем! – лихо ответил Якуня.

Они подъехали к Варламским воротам. Здесь почти никого не было под стенами. Все силы были сосредоточены у Петровских, на подходе с Новгорода.

Хлебник с товарищами забрались на стену.

– Глядите, братцы, ведь он помаленьку сюда идет, не иначе как на Снетную гору, – сказал Гаврила.

Пришедшие с Новгорода Великого войска теперь занимали Новгородскую дорогу и понемногу развертывались вправо от нее по опушке леса, обходя город, продвигаясь к северу, – явно для того, чтобы занять Снетогорский монастырь, покинутый Тюльневым и Сорокаалтыновым. Хованский рассчитывал этим маневром отрезать Псков от восточных и северных пригородов и погостов.

– Пушкари! – крикнул Гаврила. – Досягнет ли снаряд до опушки?

– Попытаем, Гаврила Левонтьич. Попытка не пытка! Вот еще подойдут – и пустим, – сказал пушкарь, не хотевший даром тратить снаряда, и приказал помощнику заряжать пушку.

В это время подъехало несколько дворян. Они соскочили с коней и поднялись на стену.

– Где пропадали, господа дворяне? – строго спросил Гаврила. – Ты пошто, Сумороцкий, обитель покинул?

Сумороцкий покраснел. Отвечать на такой вопрос простому посадскому мужику он считал для себя бесчестьем, но хлебник глядел сурово, и хлебник был сейчас главой и хозяином города. Кроме того, кругом слушала недружелюбная толпа меньших людей.

– Чаяли – у Петровских надобней, – ответил за всех Сумороцкий.

– Эх вы, воеводы! – сказал хлебник. – Сбились в кучу, словно бараны, а город открыли! Гляди, он куды идет, – указал он.

Между тем Хованский перестроил войска и теперь уж открыто послал отряд в обход города.

– Обходит, – сказал дворянин Всеславин. – А мы и не чаяли!

– «Не чаяли»? – передразнил Гаврила Демидов. – «Не чаяли»! Христопродавцы! Мир продаете! – выкрикнул он. – Я не ведал, не чаял, Михайла не ведал, не чаял, Микула, Яков… Так я же хлебник, мужик, Михайла – кузнец, Микула – мясник, Яков – поп, а вы, господа, сукины дети, вы – ратные начальники, вам надо ведать, где ставить защиту! Надо было до конца в Любятинском да в Снетном свое войско держать… Вам надо ведать, где чего оборона стоит!..

– Помилуй, Гаврила Левонтьич, какая уж там оборона от эдакой рати?! Ведь силища лезет! – воскликнул Тюльнев. – Неужто нам было сидеть в осаде в Любятинском – и во Пскове-то не усидишь!

– Степан Баторий был с большим войском, да наши отцы усидели! – прервал Гаврила.

– Да тут ведь не ляхи – свои: все тайности ведают. Они нас, как крыс, поморят… Не драться же с ними взаправду! Боярин и миром поладит! – вмешался дворянин Вельяминов.

– Продаешь! – оборвал его хлебник. – В подвал укажу засадить и голодом поморю. Все вижу: затем вы, дворяне, бежали сами и стрельцов увели, что дороги задумали выдать боярам. Увижу – станете еще продавать, и головы порублю вам к собачьей матери!..

Дворяне смятенно умолкли.

– Ну, ладно, чего уж сейчас горячиться, было б мне раньше смотреть, – махнул рукой хлебник. – А теперь ты, Сумороцкий, пойдешь на вылазку лезти, дорогу не дать, – резко сказал он, – а вы, дворяне, в засаду сядете эвон в той луже, а ты, Всеславин, начальство тут у стены возьмешь. Да посмотрим, дворяне, как вы станете биться, и только станете биться худо, и всех вас побьем до смерти. А побежите к боярам – и семьям смерть!

Сумороцкий хотел что-то ответить, но Гаврила его перебил:

– Языком трепать часу нет! Вылезать станешь с молодыми стрельцами да с посадскими охотниками, беги к воротам.

И дворянин Сумороцкий пустился бегом со стены. За ним последовали другие дворяне.

Якуня Мошницын вышел на вылазку из городских ворот. Мелкая дрожь пробегала по всему его телу, а глаза смеялись, и румяное лицо раскраснелось еще больше. Его дрожь была не от страха. Битва была просто новый ощущением. Вероятно, с таким же замиранием сердца Якуня венчался бы в церкви или откапывал бы клад. Якуня чаял поскакать на коне наперерез врагу и врубиться саблей в гущу дворян, но ему велели прежде всего слезть с лошади, дали в руки тяжелую пищаль и повели пешком… Потом велели ползти на четвереньках. С пищалью в руках это было неловко и трудно, всякая дрожь прошла, только глаза продолжали смеяться.

Якуня услышал гулкий удар пушки где-то рядом над самой головой. Еще удар и еще… Потом затрещала пальба из пищалей.

– Палить, что ли? – спросил Якуня соседа и поднял голову.

– Ложись! – цыкнули на него сзади. – Ползи, щенок, не вылазь наверх!

Якуня опять полз по траве, через тропинки, через мелкий можжевеловый поросняк, между каких-то избушек, возле плетней, слушая пищальную и пушечную пальбу и только следя за пятками стрельца, ползшего впереди.

У конца плетня, в долу между несколькими деревьями, собралась в мочагу вода. Под солнцем в мочаге нежились слободские свиньи, и Якуня с удивлением увидел, как стрелец, приподняв пищаль, полез прямо к свиньям в воду. С тяжелым хрюканьем полдюжины жирных свиней оставили свое мягкое ложе в воде и выскочили на бережок, а стрельцы и посадские охотники полегли в воду во всю длину мочажины и лежали, как свиньи… Якуня в первый раз в жизни забрался одетый в воду. Вода оказалась тепловатой, стало смешно и приятно. Теперь между трав было видно все, что творилось.