Остров Буян - Злобин Степан Павлович - Страница 143

Было послеобеденное время – час покоя и сна. Лавки закрылись, базар разъехался. Во многих домах от яркого майского солнца позанавесили окна.

По пустынной Рыбницкой площади из открытых окон Земской избы разносились голоса Гаврилы, Томилы, Козы, Леванисова и немногих других, за городскими делами забывших время обеда.

У коновязи лениво обмахивались хвостами привязанные лошади.

Вдруг, подымая пыль, промчался по улице всадник и осадил коня у приказа Всегородней земской избы. Задремавший было на ступеньках караульный стрелец от громкого кудахтанья вспугнутых с дороги кур встрепенулся, вскочил.

– Ты к кому?

– К земским старостам, – спрянув с коня, обронил гонец и мимо стрельца, отирая с круглого красного лица смешанный с пылью пот, вбежал в помещение…

Из окон послышались громкие возбужденные восклицания, все зашумели, заспорили, и через несколько мгновений, тревожно и коротко переговариваясь, на площадь высыпали Гаврила и Томила с товарищами. Торопливо отвязывали они от коновязи своих лошадей, повскакали в седла и нестройной гурьбой пустились к Петровским воротам…

Только Гаврила задержался у Рыбницкой башни и, крикнув сторожу несколько слов, пустился вдогонку прочим… Старик сторож выбежал вон из башни, кинулся к колоколу, и короткие воющие удары набата разбили и взбудоражили тишину…

Улицы наполнялись народом, бегущим по своим сотням на сборные места. Люди расспрашивали о причине сполоха сотских и уличанских старост, но никто еще ничего не мог объяснить. Вдруг весь город вздрогнул от грома осадных пушек.

– Литовское войско на нас! – закричали повсюду. – Братцы, война! Вестовые пушки палят! Осада!

И тотчас церковные звонари начали откликаться земскому колоколу один за другим по всем церквам города и Завеличья.

В руках бегущих людей засверкало под солнцем оружие. На расписанных сборных местах развернулись под майским ветром знамена, ударили барабаны.

Стрельцы и пушкари торопились к своим местам, к засекам, рогаткам, на стены и на башни. Напуганные женщины цеплялись на улицах у ворот за уходивших воинов, обнимали их, увлажняя слезами их бороды и одежду, ребятишки хватались за полы отцовских кафтанов с расширенными глазенками и наивно искривленными ртами. Уличные собаки, мечась под ноги скачущих лошадей, подняли сумасшедший лай…

Снова ударил зов вестовых пушек, раскатистый и грозный, как грохот грома.

Женщины, с криками бегая по улицам, кинулись загонять во дворы ребятишек. Во многих домах от растерянности начали запирать ставни.

В Завеличье встревоженные жители, помня предания, связывали в узлы свою рухлядь и торопливо запрягали лошадей в телеги, спеша уйти в городские стены.

– Отколе войско?! – расспрашивали друг друга.

– С Литвы аль от свейского рубежа?

– По сю сторону от Литвы ничего не слыхать. Дозоры с заставы не прибегали. Чай, с Гдовской дороги от свейских немцев, – догадывались воротники Власьевских ворот.

Городской народ собрался под стенами, перекликался со стрельцами и с горожанами, прорвавшимися на стены, но в массе криков голоса сливались в сплошной галдеж, и не было слышно отдельных возгласов…

Со стены у Петровских ворот, куда прискакали земские выборные, не видно было еще никаких войск. Но, услышав залпы осадных пушек, стрельцы из слободы и ближайшие крестьяне гнали телеги со скарбом к городу, чтобы укрыться от неприятеля. Над дорогой всюду вздымалась пыль.

– Отколе войско, с какой стороны? – крикнул с переднего воза мужик, обогнавший других по дороге. На возу у него сидели женщина и трое детей.

– С Москвы идет рать! – отозвались с Петровской воротной башни.

– Тьфу, типун тебе, старый брехун! Что жартуешь[186] , коль делом спрошаю! – выбранился мужик с телеги.

Ворота растворились, впуская беженцев.

С пушечного раската Томила Слепой обратился к толпе, сняв колпак и тряхнув каштановыми волосами.

– Горожане псковские! Бояре на нас шлют войско воеводы Хованского, кой Новгород взял изменой. Постоим за свой город, братцы, мужи псковитяне! Не дадимся измене!

– Станем в осаде сидеть, запирай, воротные! – крикнули из толпы.

– А ну вас, анафемы! Испужали. Ажно скотину покинул, в город пустился! – воскликнул передний мужик и повернул телегу назад в ворота.

– Куда ж ты? – спросил удивленный воротник.

– Пусти! С вами тут в бобки[187] играться! Я чаял, литва поналезла аль немцы!.. – досадливо проворчал мужик, чуть не сцепившись осью со встречной телегой, сердито хлестнул он свою лошадь и, выехав вон из ворот, помчался назад в деревню.

Навстречу ему стремился поток беженцев. Верхами и на телегах, въезжали они в городские ворота непрерывной вереницей, запруживая улицу.

– Проезжай! Проезжай дале в город, не стой тут помехой! – кричали на них воротники и стража.

Гаврила, глядя на дорогу, обернулся к Козе.

– Прохор, чего-то творится, гляди-ко: стрельцы-то наши назад прискакали!..

– Какие стрельцы?

Коза взглянул в направлении взгляда хлебника.

– Вот дети собачьи!.. Обительски стены покинули, да и сюды! – подтвердил он.

– Сенька Вдовкин! – крикнул Коза, приставив ладони трубою ко рту.

Молодой стрелец, въехавший в ворота на крестьянской телеге, услышал зов и направился на стену.

– Ты что же убег? Ты ведь в Любятинской обители был?

– Там сидели. А как осадные пушки стали палить, и мы побегли… Глянь – все бегут. Сказывают мужики, валит сила боярская с тысяч пятнадцать, куды ж нам полсотней сидеть?! Со всеми и смерть красна – сюды прибегли…

– А где ваши начальные люди?

– Тоже сюды поскакали с другими. Куды ж им деваться! Как монахи стали стращать…

– Продали, бешены псы! – вскрикнул хлебник.

– Беги, веди сюда живо обоих – Сумороцкого и Соснина, – приказал Коза.

Из города к воротам прискакал стрелец, который привез из дома Собакина заморскую зрительную трубу. Отдав ее в башню, он громко рассказывал, как мать воеводы не хотела ее давать. Кругом смеялись, когда стрелец, выпятив брюхо, представил тучную воеводшу…