Смертельные враги - Зевако Мишель - Страница 73

– Не двигайтесь, дорогой друг... Эти господа скоро устанут.

Сервантес, который уже хорошо знал Пардальяна, остался на месте. Но он не выпускал оружие из рук, готовый вмешаться при малейшей необходимости.

И при свете луны, под усеянным звездами небом, Мануэль и посетители его трактира, прибежавшие вслед за Сервантесом, стали восхищенными зрителями фантастического спектакля, где двое, или вернее даже сказать один, настолько шпага Пардальяна была вездесуща, противостоял в схватке четырем бесноватым, которые рыча, ругаясь, богохульствуя, подпрыгивая, раздавали направо и налево, острием и плашмя яростные удары, между тем как этот храбрец невозмутимо отражал их, но ни разу не уколол сам.

По-прежнему обращаясь только к Шалабру, Сен-Малину и Монсери, Пардальян сказал своим спокойным голосом:

– Господа, когда вы утомитесь, мы остановимся. Заметьте, однако, что я мог бы покончить со всем сейчас же, обезоружив вас одного за другим. Но это – позор, а я не хочу обижать вас, ибо вы мне симпатичны.

Справедливости ради надо добавить, что трое охранников, продолжая эту странную схватку, рассчитывали, что Пардальян в конце концов войдет в раж и начнет отвечать ударом на удар. Как только они увидели, что ошиблись и что их противники упрямо гнут свою линию и ничто не может заставить их изменить решение, пыл нападавших поугас, и вскоре Монсери – будучи самым молодым, он был и самым непосредственным в своих порывах – опустил свою шпагу со словами:

– Проклятье! Я больше не могу. Это бессмысленно! И он вложил шпагу в ножны, не дожидаясь ответ своих соратников.

Шалабр и Сен-Малин, словно они только и ждали этого сигнала, галантно поклонились.

– Нам было бы стыдно упорствовать далее, – произнес Сен-Малин.

– Тем более, что это может продолжаться до бесконечности, – добавил Шалабр.

Пардальян, по-видимому, ожидал этого жеста и ответил очень просто:

– Хорошо, господа.

И тогда – только тогда! – он «заметил» Бюсси, который упорно не складывал оружия. Мягко отстранив дона Сезара, шевалье двинулся прямо на бывшего коменданта Бастилии. Он шел вперед, спокойно парируя наносимые ему удары, а Бюсси шаг за шагом отступал. И отступая, фехтмейстер пристально, выпучив глаза от ужаса, смотрел в глаза Пардальяна и читал в них свою судьбу... Его рассудок не мог этого выдержать, он выкрикнул:

– Ага!.. Ты опять хочешь обезоружить меня!.. Как всегда!..

Это казалось ему неизбежным. Он совершенно ясно понял – ничто в мире не спасет его от этого последнего унижения, и почувствовал, как теряет разум. Кинув вокруг себя тоскливый взгляд затравленного зверя, он внезапно опустил шпагу и то ли прохрипел, то ли прорыдал:

– Не это! Только не это... Все что угодно, только не это!..

Шалабр, Монсери и Сен-Малин, которые не любили Бюсси, но все-таки отдавали должное его неукротимой отваге, были потрясены до глубины души, увидев, как этот смельчак сам с силой отбросил свою шпагу и кинулся вперед, прямо на клинок Пардальяна, в отчаянии вопя:

– Убей меня!.. Да убей же меня!

Если бы Пардальян вмиг не отвел в сторону свое оружие, Бюсси-Леклерку пришел бы конец.

Видя, что Пардальян опять оскорбляет его, отказываясь убивать, Бюсси-Леклерк, словно безумец, стал рвать на себе волосы и раздирать лицо ногтями, крича:

– О, демон! Он не убьет меня!.. Пардальян вплотную подошел к нему и произнес голосом, в котором звучало больше печали, чем гнева:

– Нет, я не убью вас, Жан Леклерк! Бюсси до крови прокусил себе кулак, ибо назвав его просто Леклерком, Пардальян нанес ему еще одно тягчайшее оскорбление. Дело в том, что известный фехтмейстер прежде носил фамилию Леклерк, но однажды он решил удлинить ее и добавить к ней Бюсси – в память о славном Бюсси д'Амбуазе. При этом Жан Леклерк, ставший Бюсси-Леклерком, придавал чрезвычайно большое значение тому, чтобы его называли именно этим именем, – он кичился тем, что прославил его, пусть и на свой манер. И если он еще соглашался, чтобы его называли Бюсси, то совершенно не переносил, когда к нему обращались как к Леклерку.

Пардальян же бесстрастно продолжал: – Я не убью вас, Леклерк, хотя и имел бы на это право... В каждую из наших встреч вы хотели уничтожить меня. Я же не испытывал к вам никакой ненависти... Я довольствовался тем, что парировал ваши удары и выбивал у вас из рук оружие, чего вы не можете мне простить. Я знавал вас тюремщиком и был вашим узником. Я знавал вас наемником, и вы пытались арестовать меня, помня, что за мою голову обещана награда. Сегодня вы опустились еще на одну ступеньку в вашей низости, задумав убить меня трусливо, в спину. Да, конечно, я имею право убить вас, Жан Леклерк!

– Так убей же меня! – повторил обезумевший Бюсси.

Пардальян покачал головой и холодно ответил:

– Я понимаю ваше желание, но, право, это было бы слишком просто... А кроме того, я-то не убийца! Но коли уж вы проявили по отношению ко мне такую жестокость в сочетании с таким коварством... а я ведь не сделал вам ничего плохого... разве что заставил вас хорошенько попрыгать... Так вот, я имею право на нечто большее, чем тот удар кинжала, о котором вы меня молите. И вот в чем заключается моя месть: я помилую вас, Леклерк! Однако запомните: если бы у вас хватило мужества биться со мной честно, отважно, как и подобает дворянину, то на сей раз я не обезоружил бы вас и даже, быть может, сделал бы вам одолжение, ранив вас... Но вы сами выбили у себя оружие из рук. Вы сами уронили себя столь низко, Леклерк... Так оставайтесь же тем, чем вы пожелали быть.

У Бюсси вырвался приглушенный хрип; он закрыл себе уши ладонями, чтобы не слышать неумолимый голос, который продолжал:

– Итак, Леклерк, я сохраняю вам жизнь с единственной целью: чтобы вы на протяжении всего своего существования могли повторять: сначала – тюремщик, потом – пособник палача, наконец – низкий и жалкий убийца. Превратившись в убийцу, Леклерк счел себя недостойным скрестить шпагу с дворянином и сам бросил свое оружие. Ступайте!

Пардальян мог бы долго еще продолжать в том же духе, но Бюсси-Леклерк уже выслушал более, нежели мог выдержать. Бюсси-Леклерк, который храбро бросился на шпагу Пардальяна, не смог более выносить пытку этими оскорблениями, высказываемыми неторопливо, почти сочувственно. Он обхватил голову руками и, колотя себя в лоб кулаками, убежал, воя, словно собака, почуявшая покойника.