Смертельные враги - Зевако Мишель - Страница 38

Удар был жестоким; но Фауста была не из тех, кто отказывается от своего из-за подобных пустяков. И потому она настойчиво продолжала: – Если я – Избранница Господа и избрана Им, чтобы править людскими душами и их направлять, то вы избраны Им, чтобы править народами. Мечта о всемирной монархии владела самыми могучими умами, но именно вы предназначены осуществить ее... с помощью главы христианского мира, наместника Бога на земле. Я не имею в виду папу, всецело занятого своей земной властью, – чтобы увеличить свои собственные владения, он отбирает правой рукой то, что дал левой... Я имею в виду такого папу, который станет поддерживать вас везде и во всем, потому что он будет обладать необходимой независимостью, потому что он будет нуждаться в вашей поддержке точно так же, как вы будете нуждаться в его моральной помощи. И что же необходимо, чтобы все происходило именно так? В сущности – безделица: чтобы государство этого папы оказалось достаточно большим и соответствовало папскому сану. Дайте ему Италию, и он даст вам весь христианский мир. Вы можете стать таким хозяином мира... а я могу стать этим папой...

Филипп слушал с неослабевающим вниманием, никак не выдавая своих чувств.

Когда Фауста кончила, он сказал:

– Но, сударыня, Италия мне не принадлежит. Ее еще надо будет завоевывать.

Фауста улыбнулась:

– Я низвергнута не так низко, как порой думают. У меня почти везде есть множество решительных сторонников. У меня есть деньги. Я прошу вас не о помощи для очередного завоевания. Я прошу вас о нейтралитете в моей борьбе против папы. Я прошу обещания, что Ваше Величество признает меня, если я одержу победу в этой битве. Все остальное – мое дело... включая объединение Италии.

Король погрузился в глубокие размышления; наконец он задумчиво прошептал:

– Для такого дела понадобятся миллионы. Наши сундуки пусты.

В глазах Фаусты сверкнул огонь.

– Стоит Вашему Величеству сказать одно только слово – и по моему приказу менее чем через неделю в этих сундуках окажется десять миллионов, а если понадобится, то и больше, – сказала она уверенно.

Филипп пристально посмотрел на нее, потом покачал головой:

– Я понимаю чего вы у меня просите и чего я не смог бы вам дать, ибо оно мне не принадлежит... Но я плохо понимаю, что вы могли бы дать мне взамен.

– Я даю Вашему Величеству французскую корону... По-моему, это с лихвой возместило бы отказ от Миланского герцогства.

– Э, сударыня, если я захочу получить французскую корону, то мне придется ее завоевывать. И если я ее получу, то дадут ее мне мои пушки и мои армии, а вовсе не вы!

– Ваше Величество забыли о манифесте Генриха III? – живо спросила Фауста.

– Манифест Генриха III? – произнес король, делая вид, будто вспоминает. – Признаюсь, я не совсем понимаю.

– В этом манифесте все сказано вполне определенно. Благодаря ему по меньшей мере две трети французского королевства наверняка признают Ваше Величество.

– В таком случае, это совсем другое дело... Тогда этот манифест действительно может иметь ценность, о которой вы говорите... Впрочем, на него еще надо посмотреть. Вы, кажется, должны передать его мне, сударыня? – небрежно спросил король, пристально глядя на Фаусту.

Фауста выдержала этот взгляд, не дрогнув, и спокойно ответила:

– Ваше Величество не думает, в самом деле, будто я настолько безумна, чтобы носить при себе документ, имеющий такую ценность?

– Ну конечно, сударыня, вы не из тех женщин, что совершают подобную неосторожность! – ответил Филипп; в его словах, произнесенных с обычной суровостью, нельзя было уловить ни малейшей иронии.

Однако Фауста почувствовала надвигающуюся бурю; впрочем, по обыкновению бесстрашная, она не отступила. По-прежнему спокойная и улыбающаяся, она заметила:

– Ваше Величество получит его, как только сообщит мне свое решение касательно предложения, которое я имела честь сделать.

– Я не смогу ничего решить, сударыня, пока не увижу этот пергамент.

Она посмотрела ему прямо в глаза:

– Не высказываясь со всей определенностью, вы могли бы дать мне понять, каковы ваши намерения.

– Боже мой, сударыня, все, что вы сказали мне относительно папессы, необычайно меня заинтересовало... По правде говоря, что бы там ни говорилось в Писании, но в мысли о женщине, восседающей на престоле святого Петра, есть нечто, что возмущает мою весьма простодушную веру... Однако все это было бы осуществимо, будь вы в том возрасте, который внушает уважение. Но, право, сударыня, вы – такая молодая, такая упоительно красивая? Ведь мы, бедные грешники, никогда не осмелимся поднять глаза на вас, ибо тогда мы испытали бы не глубочайшее почтение, какое должно испытывать к наместнику Бога на земле, но пылкое и ревнивое восхищение несравненной женской красотой. Ради одного вашего взгляда распростертые ниц верующие станут вскакивать с колен, готовые заколоть себя кинжалом. Ради одной вашей улыбки они продадут душу Сатане... Вместо того чтобы спасать души, вы будете обрекать их на вечное проклятие. Да разве такое возможно? Вы мечтаете о папской власти! Но со своей грацией, обаянием, красотой вы уже являетесь властительницей из властительниц, и ваше могущество столь велико, что мое могущество без колебаний склоняется перед вашим!

Если вначале король говорил со своей обычной холодностью, то постепенно, захваченный бурными чувствами, он оживился и закончил страстным тоном, куда более красноречивым, нежели сами слова.

Фауста ощутила, как под ее улыбающейся маской нарастает раздражение.

Итак, ее попытки доказать королю, что у нее мужской ум, способный возвыситься до самых дерзновенных, честолюбивых замыслов, оказались тщетными; он ничего не понял, ничего не почувствовал. Он упрямо желал видеть в ней лишь красивую женщину и, в конце концов, весьма плоско и без особых обиняков объяснился ей в любви. Это было жестокое разочарование.

Неужели ей отныне суждено всегда и повсюду сталкиваться с любовью? Неужели она никогда не сможет обратиться к мужчине, не превратив его при этом в своего обожателя? Если дело обстоит именно так, значит, ей остается только исчезнуть, ибо все ее планы будут заранее обречены на неудачу, а всякую попытку возвыситься неизбежно ожидает крах.