Капитан - Зевако Мишель - Страница 97

– Сам пошел вон! – ответствовал шевалье.

– Берегитесь! – процедил офицер, поняв, что имеет дело с серьезным противником. – Я выполняю приказ моего господина. Я состою на службе у монсеньора де Ришелье. Мое имя де Шеман.

– Мое имя – Тремазан де Капестан. И я ни у кого не состою на службе, – заявил шевалье.

– Что вам угодно? – злобно спросил де Шеман.

– Мне угодно освободить вашего заключенного! – решительно произнес молодой человек.

Взревев от ярости, Шеман бросился на Капестана. Было очень темно, и противники бились вслепую. Вдруг Шеман выронил шпагу, рухнул на колени, застонал и свалился на бок.

– Может, я его убил? – пробормотал шевалье. – Если бы он не назвал меня негодяем, с ним было бы все в порядке… Впрочем, я сделал это не нарочно.

Капестан присел на корточки и приложил ухо к груди Шемана. Сердце билось… Тогда шевалье перенес поверженного противника на левую сторону улицы, которая была освещена луной. Теперь Капестан увидел рану. Шеман был поражен в бедро. «Травма, конечно, очень неприятная, но не смертельная», – подумал шевалье и облегченно вздохнул. Вдруг он заметил, что за поясом у Шемана находится какая-то бумага. Капестан схватил ее, развернул, бегло прочитал и спокойно спрятал в карман своего камзола. Затем шевалье вернулся к карете. В ней – без сознания, с кляпом во рту – лежал Сен-Мар. Несмотря на то, что была ночь, шевалье сумел разглядеть лицо маркиза. Дело в том, что стало немного светлее…

В то время, как Шеман и Капестан сражались, на Коголена, державшего лошадей, набросился кучер. Это был здоровенный малый, да еще и вооруженный огромным кинжалом. Итак, этот человек кинулся на Коголена и нанес ему страшный удар. Бедняга рухнул, как подкошенный.

– Я разрубил его пополам! – расхохотался великан.

Он нагнулся над поверженным: увы, Коголен не подавал никаких признаков жизни!

В этот момент что-то свалилось кучеру на плечи. Это было какое-то волосатое существо. Длинные патлы попали великану в рот, в глаза… Он ничего не видел, ему было нечем дышать! Кучер попытался стряхнуть с себя эту тварь, но она уселась на нем верхом, и он почувствовал, что в глотку ему вцепилось два десятка скрюченных пальцев… Великан попытался их разжать, но безуспешно. Вскоре силы ему изменили, и он рухнул на землю, как мешок.

А случилось вот что: Коголен, спасаясь от удара кинжалом, бросился на мостовую, а потом, улучив момент, вскочил на лошадь, а оттуда – на плечи гиганта. Сдернув с головы свой парик, он залепил им лицо кучера и вцепился великану в горло. Таким образом, оруженосец шевалье одержал блестящую победу над грозным и опасным противником.

В мгновение ока Коголен очутился у дверей особняка Сен-Мара и принялся отчаянно колотить в ворота.

Ворота почти сразу же распахнулись, и на улице появились Лантерн и швейцар, оба вооруженные до зубов. Коголен отвел слуг маркиза к карсте. При виде хозяина, лежавшего без памяти, Лантерн словно окаменел.

Маркиза осторожно перенесли в особняк. Туда же оттащили и кучера, которого заперли в одной из комнат. Наконец, в дом доставили Шемана, который уже пришел в себя.

Капестан обратился к нему:

– Сударь, вы сдаетесь? Если нет, то я вас убью. Если да, ответьте мне, почему Ришелье приказал вам отвезти маркиза де Сен-Мара в Бастилию.

Шеман понял, что шевалье не шутит. Туренец прочел во взгляде Капестана свой смертный приговор. Однако Шеман вовсе не собирался прощаться с жизнью! Поэтому он прошептал:

– Я сдаюсь, сударь!

Шевалье перевязал ему рану и приказал:

– А теперь – говорите!

«Что же это за человек? – изумленно подумал туренец. – Он хочет меня убить – и заботится обо мне, словно брат. Право, это настоящий дворянин!»

– Сударь, – начал Шеман, вздохнув, – правда проста… Господа де Ришелье и де Сен-Мар страстно влюблены в одну и ту же особу. Она же предпочитает господина де Сен-Мара. Господин де Ришелье приказывает схватить господина Сен-Мара и отправить его в Бастилию. А женщину он держит у себя дома. Видите, как все просто!

– Ага! – прошептал Капестан. – Значит, женщина у него.

– Да, сударь, в особняке на набережной Огюстен, – подтвердил де Шеман.

Дальше шевалье слушать не стал. Он бросился в комнату, где находился кучер, забрал его плащ и шляпу, приказал Коголену дожидаться здесь, выбежал на улицу, вскочил на козлы экипажа и хлестнул лошадей…

– Монсеньор, карета вернулась, – доложил слуга Ришелье.

– Хорошо! – удовлетворенно сказал епископ. – Пришли ко мне Шемана.

– Господин де Шеман, кажется, был вынужден задержаться в дороге, – осторожно сообщил лакей.

– Задержался? – недовольно пробурчал Ришелье. – Тогда пришли ко мне кучера.

– Я уже подумал об этом, монсеньор, – поклонился слуга. – Этот человек ждет за дверью. – С этими словами лакей удалился.

Через несколько секунд в кабинет Ришелье вошел кучер. Епископ нетерпеливо спросил:

– Что случилось? Заключенный в Бастилии?

– Нет, монсеньор, – ответил язвительный голос. – Господин де Сен-Мар находится в своем особняке.

– В своем особняке! – прошептал ошеломленный Ришелье. – Этот голос… О! Этот голос!

– А что касается Шемана, монсеньор, – продолжал посетитель, – то ему сейчас как раз перевязывают бедро, которое я слегка поранил…

Капестан снял шляпу и плащ. Ришелье окаменел.

– Сейчас я вам все объясню, монсеньор, – любезно улыбнулся шевалье. – Я спокойно прогуливался – и вдруг услышал, как господин де Сен-Мар зовет на помощь. У нас с ним старые счеты… Я хотел вызвать его на дуэль: мы уже дважды собирались сразиться, но оба раза поединок пришлось отложить. Теперь нам помешал господин де Шеман. Вот я и вынужден был заняться Шеманом, а мой слуга взял на себя вашего кучера. Ну а чтобы дать вам немедленный отчет обо всех этих событиях, я позволил себе воспользоваться вашей каретой, – с вежливым по клоном закончил свой рассказ молодой человек.

Из груди Ришелье вырвался хриплый стон. Наконец он глухо произнес:

– Капитан!

Шевалье выпрямился. Его глаза сверкнули.

– Капестан! – грозно проговорил он. – Да, монсеньор. Но будьте поосторожнее. Это уже не фарс, как у комедиантов на праздниках господина Кончини. Вы сочиняете трагедии, монсеньор. Одно оскорбительное слово – и я стану вашим соавтором: моя шпага будет пером, а писать мы будем кровью!