Вальпургиева ночь - Завозова Анастасия Михайловна - Страница 35

Делать было нечего, и я зашевелила конечностями. Вблизи обнаружилось, что у Готфрида очень грустные и добрые глаза, прямо как у моего Жупиньки,когда он болеет (мельком я отметила тот факт, что Готфрид вовсе не такой старичок, каким его изображала семипендюринская легенда…).

Готфрид без лишних разговоров сунул мне перстень-печатку, какой-то сверток и велел:

— Пойди, брат, навести мою бедную жену и ее… бедного друга. Может быть, им тоже нужно утешение и увеселение в сей тяжкий для всех нас час. Перстень послужит тебе пропуском, я оставил стражу у входа в северное крыло. Сверток… передай… моему бывшему пажу, это его вещи…

Тут мне показалось, что глаза у Готфрида как-то странно сверкнули, но я списала все на свою природную мнительность.

— Иди, иди! — поторапливал меня Готфрид. — Северное крыло начинается сразу за этим залом…

— Иди, иди! — вклинилась Полинка. — Хлеб у меня не отбивай!

Разумеется, Полинка просто здорово придумала способ включить меня в игру и выключить из плана развлечений. Я не сомневалась, что после десяти минут наедине с Полиной Готфрид икать будет и пить водичку, захлебываясь от смеха. Но… только вот как-то все получалось слишком просто. Нет, я, конечно, была только рада такому повороту событий и ни в коем случае не хотела усложнять себе жизнь, просто… Просто мне казалось, что одним банальным посещением пажа с последующим инструктажем по технике безопасности в условиях крайне напряженной обстановки дело не ограничится.

Но делать было нечего. Я сгребла со стола сверток и перстень и отправилась к противоположному выходу, как обычно путаясь в рясе.

Сразу за дверью начинался длинный коридор, плохо освещенный, грязноватый, по полу катаются клочья пыли… Эх, сюда бы всех тех, кто кричит о романтике Средневековья. Вот она, романтика, к подолу липнет. Ну что, что в этом хорошего? Рыцари? Ага, грязные, страшные и вшивые. «О доблести вашей ходят легенды, пятнадцать зубов вы потеряли в боях и походах…» Это из какого-то эпоса. Представьте себе щербатого красавчика! Прекрасные дамы? Угу, «дорогая, из похода вернусь скоро, через две недели. Ты уж дождись меня, не мойся…». А это уже документально засвидетельствованное явление, письмецо к жене какого-то рыцаря. Хороша парочка — он щербатый, как дуршлаг, она грязна, как халат уборщицы. Зато — любо-овь просто неземная! Он ее за волосы — и об стол, об стол! (Всякие чувствительные стишки они чужим женам сочиняли!) Она ему мышьячку в протертый супчик, на мясо-то оставшимися зубами он и не покушается…

Вот так, бурча себе под нос и возмущаясь окружающей обстановкой, я добрела до двух дюжих молодцов с секирами и при полном военном параде. Ребята явно скучали, поэтому старались развлечь себя, как умели. Я застала их в тот момент, когда они оживленно пинали ногами чей-то шлем, пытаясь одним пинком добросить его до секиры, прислоненной к стене в нескольких метрах от них.

Завидев меня, они нехотя оторвались от шлема и подобрали секиры. Я с достоинством приблизилась, стараясь, чтобы колени не сильно стучали, а то походка получается как у подбитого страуса.

— Чего надо? — осведомился один стражник, позевывая.

Никакого уважения к монашеству! Хотя… в те времена к католической церкви отношение было самое негативное из-за, мягко говоря, непотребного поведения римских церковных властей во главе с папой. Хорошо хоть сразу по моське не надавали. Я приосанилась и напевно прогнусавила:

— Я брат Микаэл… иду исповедать бе-эдных грешников, которых вы стережете. Хозяин разрешил, вот перстень его…

Второй стражник задумчиво повертел перстень не совсем чистыми пальцами.

— Перстень вроде хозяйский…— протянул он. — Дак хозяин приказывал никого не пускать, строго-настрого запретил.

— Монахи не в счет, — объяснила я, стараясь изобразить на личике натуральное человеколюбие и приличествующее случаю смирение. — Нам надлежит исполнять свой долг в любых условиях. Вот ты бы, к примеру, хотел умереть без отпущения грехов?

Теология явно не была сильной стороной стражников. Они дружно поскребли шлемы, переглянулись, вздохнули. Наконец один сказал:

— Шут с ним, пусть проходит… Что такой мозгляк может натворить?

— А за мозгляка — анафема-а, — пропела я, просачиваясь в услужливо открытую дверь, — и вообще сам козе-ол!

Последней фразы стражники, слава богу, не слышали. Не такая я уж и храбрая, чтобы козлить стражника прямо в лицо…

За дверью оказался еще один узкий коридор (ей— богу, у тогдашних проектировщиков замка фантазия отсутствовала напрочь — не замок, а матрешка какая-то: коридор в коридоре!). Я огляделась: дверь справа, дверь слева и прямо тоже дверь. Ну и куда мне пойти? Встречаться с Клотильдой у меня не было ни малейшего желания, а уж тем более ее исповедовать или выслушивать слезливые жалобы на тяжелую долю жены феодала. Как бы это мне с первой попытки наткнуться на пажа? Кстати, как хоть его зовут?

Мне помог счастливый случай — за левой дверью вдруг раздалось бодрое треньканье мандолины и не менее бодрый голос заголосил веселенькую песню примерно следующего содержания:

Да, похоже, паж вовсе не скучал в заточении! Ишь как наяривает на мандолине! А стишки-то явно собственного сочинения…

Я толкнула левую дверь. Пение сразу прервалось, а голос, ранее весело перечислявший свои невзгоды, испуганно завопил:

— Не подходи!!! Клянусь Господом, в этот раз я точно выброшусь из окна!!!

Я распахнула дверь пошире и удивленно уставилась на заползшего на подоконник смазливого парнишку. Тот, прикрывшись мандолиной на манер щита, истерично дергал рукой ставни. Увидев меня, он немного поубавил свой пыл и облегченно выдохнул:

— Фу-ты…Стучать же надо!