Война за океан - Задорнов Николай Павлович - Страница 102

– Имея под боком такие угольные ломки, – говорит капитан шхуны, – могу держать пары.

Светлое лицо Воина Андреевича улыбается, и голубые глаза с радостью смотрят на губернатора.

Воин помнит обещание, данное Геннадию Ивановичу.

– Побережье у гавани Хади так же сурово, как здесь, – говорит он. – Но дальше, к югу, природа совершенно меняется, страна производит впечатление цветущей, и земля повсюду плодородна.

Несмотря на все заботы, настроение у Муравьева превосходное. Плавание на паровой шхуне – одно удовольствие. Сознаешь, что в пустынных морях началось движение.

Так думал Муравьев, стоя на юте и глядя в каменные стены и зеленые бугры материка с черными лысинами скал и с обрывами, падающими в плещущееся синее и белопенное море, и в то же время с интересом слушая молодого моряка.

– Геннадий Иванович очень основательно развивает мысль о том, что там должны быть лучшие наши порты.

Постоянное упоминание про Геннадия Ивановича резало ухо Муравьеву. Но иногда в голову закрадывалась мысль – не прав ли Невельской, в самом деле, не на юг ли пора двинуться? Геннадий Иванович упрямо доказывал, что надо занимать оба берега реки и побережье до корейской границы. Да, Камчатка далека. Как мы с ней выпутаемся из беды? Сознавая, что Невельской, быть может, прав, генерал именно от этого испытывал лишь большую досаду.

«Но план войны, предложенный им, никуда не годен. Невельской хочет привлекать неприятеля повсюду, где возможно, и доказывать его бессилие! Он предлагает план войны пассивной, воображает себя чем-то вроде Кутузова. Ну нет! Не врага бессилие мы докажем здесь, а наше. И англичане еще не вошли, как французы в двенадцатом году, а им еще надо дать бой. Бой! Без боя, прячась по лесам, мы ничто! И в Петербурге не погладят нас по головке! Заявить врагу, что у нас здесь сила нешуточная!

Надеяться надо не на сопки и болота, а на богатырскую нашу силу. Кровь прольется? Но лес рубят – щепки летят. Зачем же я войска готовил, артиллерию? Сюда шли войска, чтобы действовать, а не прятаться в лесах. Мы не исследователи, а солдаты. Все собрать в кулак и грянуть, если враг сунется».

В Татарском проливе погожие дни редки. По целым неделям на море стоит туман и часты штормовые ветры. Николай Николаевич недолго любовался роскошным видом побережья. Подул ветер и развеял волнение, похолодало. Туман закутал сначала разлоги между сопок, а вскоре закрылся и весь берег. Шхуна стала отходить от него.

Машина стучала, напоминая о том, что судно надежно, идет, не сбавляя хода, и без попутного ветра. От этого на душе становилось приятно, ощущение уюта овладевало всем существом, особенно когда усядешься в кают-компании и видишь вокруг себя лица милых молодых людей, которые так и смотрят, так и ловят каждое слово.

После первой рюмки еще молчишь, чувствуешь в запасе силу и энергию, как-то особенно ясно сознаешь, что идешь по краю света, по Японскому морю, вокруг, может быть, тысяча опасностей, что впереди неизвестность, но что такова наша военная жизнь, полная ежечасного риска и опасностей. По сути дела, это сплошной подвиг и титанический труд. Иногда подобные мысли приходится отгонять прочь, чтобы чересчур собой не залюбоваться. Возбужденный вином, сознанием успехов, Муравьев еще некоторое время глубокомысленно молчал, в то время как вокруг все желали говорить с ним, но осмеливались лишь, краснея, при его превосходительстве коротко переброситься между собой.

Несколько остроумных фраз, брошенных генералом, разогрели общество. Сразу явился интерес ко всему, о чем бы ни поминал Николай Николаевич. А ему было о чем рассказать. Он всюду бывал. Знает Европу как пять пальцев. О чем же и говорить здесь этим юнцам, тоскующим среди туманов Востока, у неприступных скал на краю материка!

Вчера губернатор рассказывал про встречи с китайскими вельможами в Айгуне. А сегодня про Францию. Это всем ближе и приятней. Такой разговор отраден, отдыхаешь.

Муравьев рассказывал о самых обыкновенных предметах. Иногда он касался политики и своей смелостью приводил в восторг слушателей. Но более всего говорил о пустяках, а такой разговор, право, наилучший отдых. Такие вечера не забываются. Это была откровенная беседа, и каждый из офицеров старался запомнить мысли, высказанные бывалым человеком. Каждый гордился, что все это сам слыхал от генерал-губернатора.

На другой день входили в Императорскую гавань. Низкие и ровные каменные стены ее обступили судно. В предвечерней тишине гулко отдавался шум винта и стук машины. Верхняя кромка лесов на скалах походила на неровный частокол, и такой же частокол, но вверх ногами, змеился под скалами в темно-зеленой воде, на волне, бежавшей от винта.

– Поразительная тишина! – сказал губернатор.

Жаркий воздух неподвижен. Ни плеска волн, ни злого пронзающего ветра. Действительно, гавань прекрасная, жемчужина! Но Невельской, понятно, судит только как моряк, увидел хорошую бухту и не берет в расчет многое другое. «Он все задает мне слишком срочные задачи!»

Геннадий Иванович стал сейчас значительнее для генерала, словно он стоял где-то здесь, за сопками, скалами и лесами. Из мелкой сошки – начальника небольшой экспедиции, чиновника особых поручений – он превращался в гиганта, самовластного, диктующего и неумолимого. «Нельзя оставлять такую прекрасную гавань, – звучал над головой губернатора его твердый голос, подобный грому. – Россия не может существовать без удобных гаваней на побережье. Посмотрите, Николай Николаевич, вперед трезво, есть ли на свете что-либо подобное?»

Да, то, что открывалось взору, было поразительно. Тот, кто попадет сюда, волей или неволей проникается уважением. В самом деле, что же это?

Открывалась еще одна бухта. И вдруг стало видно, что эти берега не безлюдны, всюду дымы костров, шалаши, белеют ряды палаток, строятся дома, кипит работа. Да, здесь место уже занято. На склоне горы огромный черный огород. У берега стоят суда. Из них выделяется высокая «Паллада». На другой стороне бухты – тоже костры и дым. И там рубят лес, и там росчисть – маленький огород.

– Фрегат поставлен бортом ко входу в губу. С левого борта, обращенного к берегу, сняты шестнадцать орудий. По обе стороны фрегата строятся две батареи, – обращая внимание генерала и показывая все, говорил Римский-Корсаков, – каждая из восьми орудий. Кроме того, несколько пушек предполагается поставить на той стороне. Таким образом, вся бухта будет простреливаться огнем сорока восьми орудий. Позиция довольно крепкая.

«При виде этого еще крепче должна быть моя позиция, – думал Муравьев. – Все это я должен взять и разрушить без выстрела».

Стояла самая лучшая пора лета, знойные, совершенно южные дни, и ничто не напоминало о страшной зимовке.

Римский-Корсаков сказал, что тут ягод масса, малинники и смородинники.

Поразительно, как среди такой благодатной природы могли умирать люди с голоду, как может этот край вдруг так меняться, что человек не выдерживает!

– Где здания, в которых произошла трагедия?

– Справа казарма, ваше превосходительство! В ней зимовала команда. Теперь там пекарня, и туда от горной речки проведен водопровод длиной семьдесят сажен. А когда возводили бруствер, рыть приходилось в камнях, которые всюду содержат железную руду.

«И водопровод! И железная руда! И все растет! Что мне делать с моими открывателями? – думал Муравьев. – Путятин ухватился – Япония близка!» Ложные представления посла предстояло вежливо разбить. Да так, чтобы у адмирала и сомнений не оставалось. Он воображает, что флот под его командой будет действовать сепаратно. Не тут-то было!

Как только бросили якорь, Муравьев отправился на берег на вельботе в сопровождении Воина Андреевича. Путятин, взлохмаченный, широкогрудый, сухой, высокий человек, встретил его, выйдя из флигеля, где было что-то вроде штаба и где он, видимо, только что занимался какими-то хозяйственными делами. Кажется, все эти постройки и огороды очень увлекли его, и он похож на петербургского барина, который попал в деревню и почувствовал удовольствие от занятий хозяйством.