Казароза - Юзефович Леонид Абрамович - Страница 40

В цикле эзотерических чтений этому саду была посвящена целая лекция с последующей дискуссией, а пока что он считался одной из городских достопримечательностей и местом свиданий. Впрочем, по традиции, кусты здесь выкорчевывали под корень. Кто-то до сих пор посыпал шлаком дорожки, скамейки прятались в тенистых уголках, но сидевшие на них парочки должны были знать, что их уединение обманчиво, что от ангелов по четырем углам, от их огненных глаз не укроется ни поцелуй, ни рука, якобы невзначай положенная барышне на колено.

Отсюда по Вознесенской, ныне улице Первого июля, вышли на еще не переименованную Кунгурскую. Улицы, идущие перпендикулярно Каме, реже подвергались этой напасти.

На углу стояло двухэтажное каменное здание школы-коммуны «Муравейник», похожее на угличский терем царевича Дмитрия. Во время войны с немцами архитектор Драверт построил в городе несколько таких зданий в русском стиле. В этом, на углу Кунгурской и Вознесенской, раньше тоже размещалась школа, и, тоже с артельным уклоном. Называлась она «Улей», но, видимо, в губнаробразе муравьев сочли насекомыми, классово более близкими, чем пчелы.

— Смотри, — сказала Надя, но Вагин уже и сам увидел, что возле крыльца с пузатыми колоннами остановилась запряженная Глобусом редакционная бричка.

Из нее вылез Сикорский, за ним — Свечников с револьвером в руке.

— Милашевскую помнишь? — на ходу бросил он Вагину. — Вечером она к тебе зайдет. Отдашь ей сумочку.

В школьном музее шло занятие лекторской группы, поднялись в какой-то класс на втором этаже. Пока все рассаживались, Майя Антоновна щелкана фотоаппаратом, снимая Свечникова на фоне афиши:

ЭСПЕРАНТО — язык мира и дружбы, с ним вас легко поймут в любой стране мира. Он в 10-12 раз проще любого из иностранных языков. Занятия проводят опытные преподаватели. Справки по телефону…

Собралась в основном молодежь. У некоторых ребят были зеленые значки-звездочки на свитерах и на лацканах, у девушек — зеленые ленты в волосах.

— Если вы будете знать, например, грузинский язык, вас тоже поймут в любой стране, — сказал Свечников.

Аудитория притихла, ожидая комментария.

— С грузинским вас легко поймут грузины. Всюду, где они есть, — пояснил он. — С эсперанто — эсперантисты.

— Нет-нет, ни в кого он там не стрелял, это я тебе гарантирую, — ответила Ида Лазаревна. — Стрельба уже кончилась, тогда он незаметно вынул из-за пазухи пистолет и сразу выбросил в окно. Клянусь!

Она возвела глаза к висевшему над кроватью портрету Ла Майстро, призывая его в свидетели.

— Николай Григорьевич прав, — признал Сикорский, — мне тоже показалось, что в темноте кто-то выстрелил рядом со мной. Я испугался, что станут всех обыскивать, ну и… Думаю, еще свалят на меня.

— Откуда у вас этот пистолет?

— Я военный врач, мне по штату положено.

Эту фразу Свечников слышал уже раз десять. Как, впрочем, и все остальное.

— С собой-то зачем его принесли?

— Я же вам говорил. Чтобы дома не оставлять.

— Говорили, но я так и не понял почему.

— Боялся, что украдут.

— Кто его может украсть?

— Мало ли.

— Вы что, всегда носите его с собой?

— Не всегда.

— А позавчера для чего взяли?

— На всякий случай. Не хотел оставлять дома.

Точно такой же разговор состоялся между ними полчаса назад. Сейчас круг замкнулся по второму разу. Вздохнув, Свечников перевел взгляд на Иду Лазаревну.

— Ты-то меня почему обманула?

— В чем? — искренне удивилась она.

— Еще спрашиваешь?

— Я тебя не обманывала. Я в самом деле нашла его около нужника.

— Почему не сказала, что это его пистолет?

— А зачем?

— Здрасте! Я же тебя спрашивал, чей он.

— Я и ответила: теперь — мой.

— Но я спросил, чей он был раньше, и ты сказала, что не знаешь.

— А кто ты мне такой, чтобы все тебе рассказывать? — парировала Ида Лазаревна.

— Ладно. — Свечников поднялся. — Поехали.

— Интересно, куда это?

— В губчека. Не хотите говорить мне, расскажете там.

— Пожалуйста, подождите! — остановил его Сикорский. — Что именно вы хотите знать?

— От вас — одно. Чего ради вы притащили этот пистолет в Стефановское училище?

— А от меня? — спросила Ида Лазаревна.

— От тебя — другое. Сама знаешь что.

— Почему я не доложила тебе, чей это пистолет?

— Да.

— Не хочу, миленький, чтобы председателем правления выбрали тебя. Варанкина так и так не выберут, а лучше уж он, — кивнула она на Сикорского, — чем ты.

— Какая тут связь?

— Элементарная. Ну, испугался человек. Почему, не важно. Все мы теперь пуганые. А ты вокруг этого несчастного пистолета такое бы накрутил! Я тебя знаю. У Ивана Федоровича не осталось бы никаких шансов.

— Идочка, выйди, на минутку, — попросил Сикорский, когда она умолкла.

— С какой стати? Это моя комната.

— Хорошо, тогда мы выйдем.

В коридоре, плотно прикрыв за собой дверь, он сказал:

— Жена у меня пьет. Осенью напилась до полного безумия, взяла мой пистолет… Словом, чуть его не убила.

— Сына? — догадался Свечников.

— Да. Плечико ему поранила, но решила, что все, мертв, и выстрелила себе в грудь. Чудом жива осталась… А все ради меня. Чтобы нашел я себе другую, детишек нарожал, был бы счастлив, а ее, мертвую, снова полюбил бы за то, что она для меня сделала… Слава богу, оба живы, но пистолет я с тех пор дома не оставляю. Хоть он и без патронов, а все-таки от греха подальше. Она ведь это дело не бросила. Попивает.

— На что вам пистолет-то? Сдали бы, и делу конец.

— Не могу. Без него моя Ольга Глебовна в два счета сопьется. Атак покажешь его ей, она как-то в разум входит.

Вернулись в комнату.

— Тряпочки чистенькой у тебя не найдется? — обратился Сикорский к Иде Лазаревне.

— Какой еще тряпочки?

— Желательно белой.

— Для чего это?

— Увидишь.

Он с сомнением принял протянутый ему лоскут, относительно белый, но грязноватый.

— Ладно, сойдет.

С треском оторвал кончик, намотал его на карандаш, затем взял со стола пистолет, ввел этот банник в дуло и, покрутив там, вынул обратно.

— Ни пятнышка, видите? — продемонстрировал Сикорский снятую с карандаша тряпочку. — Нагара нет, значит, в последнее время никто из него не стрелял.

— Что я и говорила, — победно улыбнулась Ида Лазаревна. — А ты не верил.

— Ты, случаем, его не почистила? — спросил Свечников.

— Странный вопрос, — ответила она высокомерно.

— Почему?

— Для тебя — странный. Ты же меня знаешь. Действительно, что-либо мыть, вытирать и чистить было не в ее правилах.

— Казарозу убили не из него, — подытожил Сикорский, кладя пистолет на стол.

— Какого же черта, — взорвался Свечников, — вы его выбросили? Можете мне объяснить?

— Нет.

— Не хотите?

— Не могу.

— Почему не можете?

— Сам не знаю. Как-то так получилось. Выбросил, а потом уж сообразил, что можно было и не выбрасывать.

Свечников скверно выругался и, оставив пистолет на столе, вышел на улицу. След в очередной раз оказался ложным. Нейман сбил с толку своими подозрениями, будто стреляли в него, Свечникова, а попали в Казарозу.

Теперь он знал про нее многое, но понимал хуже, чем раньше, когда не знал ничего. Стоило только подумать о ней, как она превращалась в пятно пустоты. Тайна ее души таилась в загадке ее смерти.

Берясь за вожжи, он впервые со вчерашнего вечера подумал о гипсовой ручке. Одновременно, как когда они с Сикорским отъезжали от гортеатра, в кончиках пальцев опять ожило какое-то мутное воспоминание, до сих пор так и не сумевшее облечься в слова.

Варанкин был дома.

— Жена говорит, — сказал он, — вы ко мне вчера заходили. Со стола ничего не брали?

— Брал. Если снова напишете, — предупредил Свечников, — мне тоже есть что про вас написать.

— Что, например?

— Что вы — не марксист, а перекрасившийся гиллелист.