Голубица в орлином гнезде - Юнг Шарлотта - Страница 46

– Это будет вам стоить и споров и крови, – сказал строго мейстер Годфрид.

– Разве можно добиться чего-нибудь порядочного без ссор и крови? – с жаром спросил Эббо.

– Это вопрос, который юность не может решить, – сказал со вздохом мейстер Годфрид.

– Нет, – возразил президент, – если бы было иначе, то кто бы отважился на какое-нибудь предприятие?

Совет разошелся, и юные бароны отправились в замок. Они молча ехали более часа, как вдруг Эббо заставил вздрогнуть брата, спросив его неожиданно:

– Фридель, о чем ты думаешь?

– О том же, о чем и ты, – отвечал Фридель, проницательно взглядывая на него.

– Нет, нет, Фридель, – отвечал Эббо мрачно. – Это чистая выдумка старой змеи, чтобы помешать нам отнять ее добычу.

– Несомненно… а все же я не могу не думать о том рассказе генуэзского купца про благородного германца, проданного маврам его врагами!

– Какой вздор! Эта история слишком недавняя, чтобы касаться нашего отца!

– Я тоже ничего не предполагаю. Но почему же граф выражает сомнения насчет его смерти?

– Ба! – поспешно отвечал Эббо. – Разве ты не слыхал сотни раз, как погиб наш отец? Неужели такой честный человек, как Гейнц, захотел бы нас обманывать?

– Не умышленно, конечно! Но все же я хотел бы навести справку в той гостинице, где была расставлена западня.

– Содержатель ее, изменник, кончил жизнь, как и следовало ему. Его колесовали год тому назад, за убийство ярмарочного торговца. Разумеется, дорого бы я дал, чтобы знать, где погребено тело моего отца, и с почетом схоронить его в часовне эрмитажа. Что же касается предположения, что он жив, то я не желал бы, чтобы эта выдумка достигла до моей матери, из боязни разбудить ее давно уснувшее горе.

– Ты прав, – сказал Фридель, – у матушки не будет ни минуты спокойствия, если только она себе вообразит, что наш отец заключен в Шлангенвальдской башне или на каком-нибудь мавританском корабле.

– С другой стороны, – сказал Эббо, – это сомнение избавило бы нас от наглого преследования господина Казимира… Но нет… все-таки лучше молчать.

За этой речью последовало молчание Эббо, который оставался мрачен и задумчив до возвращения в замок; но, свидевшись с матерью, он, казалось, только и старался заботиться о ней, рассказывая о прекрасных гравюрах на дереве мейстера Годфрида, о ревматизме тети Иоганны и о всех новостях города и страны. Одна из них была довольно важная: говорили, что император был болен в Линтце; гангрена поразила его ногу, и врачи поговаривали отнять ее, что было страшнейшей операцией в XV веке. Что касается Фриделя, он скромно пошел к Гейнцу в конюшню, и там, опираясь на спину старой кобылы, уцелевшей тоже от убийства, просил его снова рассказать ему подробно о смерти отца, чем Гейнц никогда не утомлялся; но когда Фридель, внимательно выслушав, спросил, уверен ли он в смерти своего господина? старый ландскнехт обиженно ответил:

– Неужели вы думаете, что я покинул бы его, если бы в нем оставался хоть признак жизни?

– О, нет, добрый Гейнц, я только хотел бы знать, почему ты видел, что он уже умер?

– Ах, господин Фридель, когда вы раза два побываете в сражении, то не спросите меня, как я отличаю жизнь от смерти.

– Разве обморок не похож на смерть?

– Я не говорю, что неопытный юноша не мог бы ошибиться, но это невозможно тому, кто так близко видал резню. Но к чему все эти расспросы, господин Фридель?

– К тому, – сказал Фридель тихо, – но брат не хочет, чтобы это знала наша мать… к тому, что граф Шлангенвальд спросил, можем ли мы доказать смерть отца нашего.

– Доказать ее!.. Старая змея хорошо знает, что вашему отцу не было выбора между жизнью и смертью, после страшных трех ран, нанесенных ему! Господин Фридель! Я благословлю день, в который увижу, что вы или брат ваш поквитались со старым злодеем.

– Мы все думаем, что он хотел только воспрепятствовать нашим намерениям. А все-таки, Гейнц, я хотел бы знать все, что произошло после твоего отъезда. Нет ли какого слуги в гостинице, нет ли какого Шлангенвальдского партизана, у которых бы можно было что-нибудь разузнать?

– Клянусь св. Гертрудой, – грубо отвечал Шнейдерлейн, – если вы не довольствуетесь показаниями такого человека, как я, который пожертвовал бы жизнью для спасения вашего отца, то не знаю, кто может вас удовлетворить!

Фридель поспешил его успокоить, сказав, что верит ему безгранично. Но в то время, как Эббо все более занимался предполагаемой постройкой моста, Фридель предавался мечтам, и не раз проводил в глубоких размышлениях целые часы в любимом своем убежище около пруда Глухаря. Христина, разумеется, заметила, что в то время, как один из сыновей ее, более чем когда-либо странствует по уединенным вершинам гор, другой проводит время, сидя на месте.

Мейстер Мориц Шлейермахер был постоянным гостем в замке, и казалось, общество его было приятно Эббо. Это был энергичный, предприимчивый человек, хотя еще молодой, но опытный и прекрасно умевший обращаться с дворянством, сохраняя свою независимость и избегая всего, что могло бы оскорбить эту гордую породу; таким образом, он приобрел над Эббо влияние, которое никто не подозревал, кроме матери, начинавшей бояться, чтобы оно не имело действия на тесный, до сей поры, союз обоих братьев. Если бы она могла знать действительную причину, разделявшую обоих братьев без их ведома, то ее сердце еще бы более страдало.

ГЛАВА XXI

Фридмунд в облаках

Камень, назначенный для постройки моста, был высечен в горах, и для перевозки его на берег проложили дорогу. Дорога эта, облегчавшая доступ к замку, сделала его досягаемым; но, как говорил Эббо, Адлерштейн должен был теперь сделаться местом гостеприимства, а не разбойничьим притоном. В близи от Брода построили дощатые хижины, служившие жилищем рабочих. В течение августа пришло известие, что император Фридрих умер по отнятии обеих ног. По-видимому, смерть его не могла произвести больших перемен в правлении, бывшем уже некоторое время в руках сына его. Римский король (ибо Максимилиан никогда не получал титула императора, принадлежавшего только кесарям, венчанным папой) был в Инсбруке, занятый собиранием войска, чтобы идти на помощь Штирии и Каринтии, захваченных шайкой турок. Виртенбергский маркграф объявил всему Швабскому союзу, что новый государь с удовольствием примет своих вассалов, если они придут в лагерь преклонить пред ним колено. Теперь наконец открылась дорога славы и почестей для юных баронов Адлерштейнских. Они поспешили вооружить своих партизан и приказали привести из Ульма трех или четырех воинов, чтобы прибавить состав маленького адлерштейнского войска. Было решено, что Христина во все время их отсутствия пробудет в Ульме, куда должны были прибыть ее сыновья, отправляясь в лагерь. Приготовления были окончены, и отъезд назначен на следующий день. Христина, сидя вечером на крыльце замка, слушала Эббо, который надеялся возбудить участие римского короля в сооружению моста и добиться того, что право его на Спорный Брод будет наконец вполне признано. Но вскоре юный барон с нетерпением заметил отсутствие брата.

– У него опять припадок мечтательности, – сказал Эббо. – Он всю ночь проведет у пруда, если я за ним не пойду.

Эббо отправился за Фриделем. По пути зашел он в деревенскую часовню, надеясь там найти брата. Не видя его, он взобрался на гору, и наконец встретил Фриделя, лицо которого носило на себе отпечаток решимости, не свойственной его характеру.

– Ага! мечтатель, – сказал Эббо. – Я знал, где тебя найти!.. Всегда в облаках!

– Да, я был у пруда, – сказал Фридель ласково, обвивая рукой шею брата. – Это место всегда мне было дорого, и мне еще раз хотелось видеть его тихие и глубокие воды.

– Еще раз? Но ты их еще часто будешь видеть, – сказал Эббо. – Шлейермахер говорить, что мы будем иметь дело не с янычарами, а просто с шайкой бездельников, с которыми нет возможности прославить себя.