Десять меченосцев - Ёсикава Эйдзи - Страница 232

Выезжая из замка, он чуть придержал коня, размышляя, где же обретает подлинная слава – по ту или по эту сторону крепостных ворот?

Сакаи Тадакацу вернулся в приемную и долго просидел в безмолвии перед непросохшей картиной. Перед ним расстилалась равнина Мусасино, в центре которой восходило гигантское пурпурное солнце. Оно выражало цельность и благородство натуры Мусаси. Остальная часть картины, написанная тушью, передавала настроение осени.

«Мы потеряли тигра», – подумал Тадакацу.

Зов небес

– Вернулся? – воскликнул Гонноскэ, осматривая туго накрахмаленный официальный костюм Мусаси.

Мусаси вошел в дом и сел. Гонноскэ припал к полу в поклоне.

– Прими мои поздравления. Переедешь отсюда завтра?

– Меня не приняли, – коротким смешком отозвался Мусаси.

– Шутишь?

– Нет. Считаю, что все сложилось к лучшему.

– В чем причина отказа?

– Не счел нужным расспрашивать. Я полагаюсь на волю небес.

– Неужели не сожалеешь?

– По-твоему, славу можно добыть только в замке Эдо?

– Кто-то оклеветал тебя?

– Похоже. Мне это безразлично. Сегодня я впервые осознал, что мои мечты и помыслы – всего лишь фантазии.

– Неправда! Я тоже считаю, что Путь Меча и основы справедливого правления, в сущности, совпадают.

– Я рад, что ты согласен со мной. В жизни, правда, идеи одинокого мыслителя редко находят понимание у людей.

– Выходит, наши мысли ничего не стоят?

– Нет, всегда будет необходимость в людях возвышенного ума и духа, как бы не разворачивались события в стране. Путь правления не сводится лишь к «Искусству Войны». Мудрая государственная система должна быть гармоничным соединением военного искусства и изящной словесности. Высшая цель Пути Меча состоит в том, чтобы обеспечить мир в стране. Я понял, что мои надежды были детскими мечтами. Мне суждено стать прилежным слугой двух господ: меча и пера. Прежде чем помышлять об управлении народом, я обязан понять его.

Мусаси невесело засмеялся и попросил Гонноскэ принести тушечницу. Написав письмо, он запечатал его и обратился к Гонноскэ:

– Будь добр, отнести это письмо.

– В резиденцию Ходзё?

– Да. Я изложил все, что думаю. Передай поклон Такуану и господину Удзикацу. Да, и возьми вот это для Иори.

Мусаси протянул Гонноскэ потертый парчовый мешочек с золотым песком.

– Почему ты возвращаешь его? – заподозрив неладное, спросил Гонноскэ.

– Ухожу в горы.

– Мы с Иори хотим неразлучно быть с тобой в горах или в городе.

– Я не ухожу навсегда. Буду благодарен тебе, если ты позаботишься об Иори. Года два-три поживете без меня.

– Удаляешься от мирской жизни?

– Я еще слишком молод для ухода от дел, – засмеялся Мусаси. – И пока не отказался от своих надежд. Меня ждут и желания и разочарования в будущем. Не знаю, кто сочинил песню, но звучит она так:

Гонноскэ слушал, почтительно склонив голову.

– Уже темнеет. Мне пора, – сказал Гонноскэ, поднимаясь на ноги. – Я пошел.

Взяв лошадь под уздцы, Гонноскэ повел ее за собой. Ему и в голову не приходило поехать верхом, потому что лошадь привели для Мусаси. Через два часа он добрался до Усигомэ и отдал письмо Такуану. Здесь уже знали о случившемся от гонца, который сообщил, что Мусаси не приняли на службу из-за нелестных отзывов о его поведении в прошлом. Решающую роль сыграло сведение о том, что он имеет кровного врага, поклявшегося его убить. По слухам, Мусаси заслужил себе расправу. Министры сёгуна провели несколько часов в обсуждении, но и они, в конце концов, признали справедливыми доводы Осуги.

Такуан ожидал, что найдет в письме Мусаси слова досады и разочарования, но Мусаси писал только о решении уединиться в горах. В письме была и песня, которую он исполнил Гонноскэ. Письмо завершалось словами: «Беспокойный странник, я вновь пускаюсь в путь без цели и смысла. Быть может, следующие строки объяснят тебе что-то:

Удзикацу и Синдзо до глубины души тронула деликатность Мусаси.

– Он слишком непритязателен, – сказал Удзикацу. – Хорошо бы повидаться с ним, пока он не ушел. Сомнительно, что бы он откликнулся на наше приглашение, так что я сам лучше навещу его. – С этими словами Удзикацу поднялся, но к нему обратился Гонноскэ:

– Задержитесь на минуту. Я тоже возвращаюсь к Мусаси, но он просил передать кое-что Иори. Можно позвать мальчика?

Иори пришел и сразу увидел свой мешочек.

– Мусаси сказал, что это единственная память о твоем отце, – произнес Гонноскэ.

По просьбе Такуана Иори рассказал о родителях.

– Единственное, о чем я не знаю, – это судьба моей сестры. Не помню, чтобы отец и мать что-нибудь говорили о ней. Жива ли она? – завершил он свой рассказ.

Такуан достал из мешочка мятый лист бумаги. Прочитав зашифрованную надпись, оставленную отцом Иори, Такуан едва сдержал возглас изумления.

– Здесь написано про твою сестру, – произнес он, пристально глядя на Иори.

– Я подозревал об этом, но настоятель храма Токугандзи не смог разобрать записку отца.

Такуан начал читать: «Я решил скорее умереть с голоду, нежели поступить на службу к новому сюзерену. Мы с женой с трудом влачим жалкое существование. Нам пришлось оставить нашу дочь у дверей одного храма в центральной провинции. Мы вложили в ее одежду „голос неба“ и поручили девочку милости богов. Вскоре мы перебрались в другую провинцию. Я купил крестьянский дом в провинции Симоса. Я мечтал навестить место, где мы оставили девочку, но мы жили слишком далеко оттуда. Я не был уверен, пойдет ли на пользу девочке мое появление, поэтому решил не объявляться ей.

Да, родители жестоки. Сердце жгут стихи Минамото-но Санэтомо:

Да не осудят меня предки! Я не мог запятнать честь изменой сюзерену. Ты – мой сын. Никогда не вкушай от бесчестия, как бы ты ни жаждал славы».

– Ты увидишь сестру, – проговорил Такуан, засовывая бумажку в мешочек. Я хорошо ее знаю. И Мусаси тоже. Пойдешь с нами, Иори.

Такуан не упомянул имени Оцу, не объяснил, что «голос неба» означал флейту.

Быстро собравшись, все пустились в путь. До дома на равнине добрались на утренней заре. Дом был пуст. Над краем равнины застыло одинокое облако.