Десять меченосцев - Ёсикава Эйдзи - Страница 218

– В каждом тысячи золотых монет, – сказал Дайдзо.

Матахати смутился, что высказал вслух свои сомнения. Он покидал ростовщика в приподнятом настроении.

После его ухода Дайдзо отправился в жилую половину дома.

– Акэми, – позвал он. – Я думаю, что он сразу пойдет прятать деньги. Поспеши!

Акэми увлеклась ростовщиком, несколько раз побывав в его лавке. Однажды она сказала Дайдзо, что хочет распрощаться с опостылевшим ей Матахати и перебраться туда, где жизнь получше. Дайдзо, как выяснилось, искал женщину, которая вела бы его хозяйство. В тот день рано утром Акэми явилась к нему. Дайдзо пообещал, что сам все уладит с Матахати.

Матахати, не подозревая, что за ним следят, вернулся домой, взял мотыгу и забрался на вершину холма Нисикубо за домом, где и зарыл деньги.

Выслушав подробный рассказ Акэми, Дайдзо немедленно отправился на холм Нисикубо и вернулся лишь под утро. Он дважды пересчитал деньги – монет было двадцать восемь. Дайдзо нахмурился. Он не любил, когда у него крали деньги.

Помешательство Тадааки

Осуги была не из тех, кого способна сокрушить сыновняя непочтительность, но даже ее все чаще охватывала грусть. На этот лад ее настраивали широкая река, протекавшая у ее нового дома, заросший клевером дворик, жужжание пчел.

– Вы дома? – нарушил ее задумчивость зычный голос.

– Кто там?

– От Хангавары. Нам привезли свежие овощи из Кацусики. Хозяин посылает вам немного.

– Ядзибэй такой заботливый!

Осуги, как обычно, сидела за столиком и переписывала Сутру Великой Родительской Любви. Она неплохо устроилась на новом месте и кое-что зарабатывала, пользуя больных бальзамом из трав. С наступлением осени она почувствовала прилив бодрости.

– Бабуля, к вам приходил сегодня молодой мужчина?

– За лекарством?

– Не знаю. Кто-то приходил к Ядзибэю и спрашивал про вас. Мы сказали ему, где вы теперь живете.

– Сколько ему лет?

– Под тридцать.

– Как он выглядит?

– Круглолицый, невысокий. Говорит на том же наречии, что и вы, поэтому я решил, что вы с ним земляки. Ну я пошел. Спокойной ночи!

Отложив кисть, Осуги задумчиво уставилась на свечу. В дни ее молодости гадали по сиянию вокруг свечи. Гадали про мужей и сыновей, отправившихся на войну, гадали и про себя. Яркое сияние предвещало счастливую судьбу, красноватое – смерть. Если фитиль потрескивал, значит, жди гостя.

В тот вечер свеча горела необычайно ярко в окружении радужного ореола. Перед глазами Осуги неотступно стояло лицо сына.

Шорох в кухне вывел ее из задумчивости. Осуги решила, что там хозяйничает горностай, и со свечой пошла на кухню. На мешке овощей, присланных от Ядзибэя, лежал пакет. Взяв его, Осуги почувствовала, что пакет тяжеловат для письма. В пакете лежали две золотые монеты и записка от Матахати: «Мне по-прежнему стыдно показаться тебе на глаза. Прости, но меня не будет еще шесть месяцев».

Свирепого вида самурай продирался сквозь камышовые заросли.

– Хамада, ты схватил его? – крикнул он, выйдя на берег реки.

– Нет, это оказался другой человек, – с досадой отозвался Хамада. – Лодочник.

– Точно?

– Я видел его в лицо. Он сел в лодку и уехал. Я не ошибся. Внезапно до слуха самураев долетел женский голос: «Матахати!.. Матахати!» Плеск реки заглушал голос, но, прислушавшись, самураи поняли, что не ошиблись.

– Кто-то зовет его.

– Похоже, старуха.

Молодые люди во главе с Хамадой поспешили на голос. Услышав их шаги, Осуги бросилась навстречу.

– Матахати с вами?

Самураи окружили старуху и связали ей руки за спину.

– Что вы делаете? Кто вы такие? – яростно кричала Осуги.

– Мы ученики школы Оно.

– Впервые слышу о такой.

– Неужели не слыхала про Оно Тадааки, военного наставника сёгуна?

– Никогда.

– А что ты знаешь про Матахати?

– Он мой сын.

– Ты мать Матахати, торговца дынями?

– О каком торговце ты говоришь, негодник? Матахати – наследник дома Хонъидэн, известного в провинции Мимасака.

– Нечего с ней время тратить. Возьмем ее в заложницы.

– Думаешь, это поможет нам?

– Если она действительно его мать, то он за ней придет. Молодые самураи потащили Осуги, которая неистово сопротивлялась.

Кодзиро томился от безделья. Он теперь спал и днем и ночью. Лежа в постели, он прижимал к себе меч со словами:

– Немудрено, что скоро Сушильный Шест начнет рыдать. Пропадает такой меч, томится от скуки такой фехтовальщик!

Меч молнией сверкнул над лежащим Кодзиро и, описав дугу, как живой, нырнул в ножны.

– Дурачок! – ругнулся Кодзиро. Стоявший на веранде слуга воскликнул:

– Великолепно! Отрабатываете удары лежа?

– И ты не умнее, – фыркнул Кодзиро, бросив на веранду два белесых кусочка. – Он мне мешал, – добавил Кодзиро.

Изумленный слуга увидел разрубленного пополам мотылька.

– Ты пришел убрать постель? – спросил слугу Кодзиро.

– Нет, принес вам письмо.

Оно было от Ядзибэя. Он просил Кодзиро прийти, потому что похитили Осуги. Ядзибэй разослал своих людей по городу, и они установили похитителей. На след навела записка Кодзиро, оставленная в харчевне «Дондзики». На ее обороте было написано: «Сасаки Кодзиро. Хамада Тораноскэ из дома Оно взял в заложницы мать Матахати».

– Наконец! – вырвалось у Кодзиро.

Когда он выручал Матахати, что-то подсказывало ему, что два зарубленных им самурая имеют отношение к школе Оно.

– Ну вот, дождался! – радостно усмехнулся Кодзиро.

Вскоре он ехал на наемной лошади по ночной улице Таканава. Несмотря на поздний час, он заставил Ядзибэя рассказать о случившемся в деталях, чтобы с утра начать действовать.

Оно Тадааки получил новое имя после битвы при Сэкигахаре. Прежде он звался Микогами Тэндзэн и под этим именем вел занятия по фехтованию в лагере Хидэтады. Помимо имени он удостоился чести служить вассалом Токугавы и получил землю под усадьбу на холме Канда в Эдо. С этого холма открывался великолепный вид на Фудзияму, и всем вассалам родом из провинции Суруга сёгун жаловал земли именно здесь, потому что гора Фудзияма находилась на их родине.

– Говорят, их дом на склоне Сайкати, – сказал Кодзиро сопровождавшему его человеку от Хангавары. С места, где они остановились, внизу была видна река Отяномидзу, из которой, по слухам, брали воду для чая сёгуну.

– Подождите здесь, – ответил провожатый, – сейчас проверю. Он вскоре вернулся. Оказывается, они прошли мимо дома, не обратив на него внимания.

– Я думал, что он живет в богатой усадьбе, как у Ягю Мунэнори. А у него старый домишко. Прежде дом принадлежал конюху сёгуна, – сообщил провожатый.

– Ничего удивительного, – ответил Кодзиро. – Оно получает всего триста коку риса, а Мунэнори живет на семейные средства.

Кодзиро внимательно изучил дом снаружи. Глинобитная стена спускалась вниз по склону и терялась в густом кустарнике. Двор, верно, очень большой. За домом виднелась крыша еще одного строения, скорее всего додзё.

– А теперь ступай и сообщи Ядзибэю, что если я не вернусь вечером со старухой, значит, меня нет в живых, – сказал Кодзиро своему спутнику.

Кодзиро никогда не помышлял о поединке с Мунэнори ради того, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Стиль Ягю был утвержден как официальный при доме Токугавы, поэтому Мунэнори имел полное право пренебречь вызовом какого-то ронина. Оно Тадааки принимал любой вызов.

В отличие от стиля Ягю стиль Оно был практичным, поскольку преследовал цель уничтожить противника, а не блистать фейерверком приемов. До сего дня никто еще не победил Оно, которого единодушно считали сильнее Мунэнори, хотя положение последнего было несравненно выше. Осмотревшись в Эдо, Кодзиро решил, что настанет день, когда он постучится в ворота Оно.

Нумата Кадзюро нашел Тораноскэ в додзё, где тот показывал прием младшему ученику.

– Он здесь, во внешнем дворе, – прошептал Нумата, подбежав к Тораноскэ.