Опасная тихоня - Яковлева Елена Викторовна - Страница 40

— Вам бы все шутки шутить, — огрызнулся сыскарь, — а нам работы по вашей милости…

— В каком смысле? — Я тоже полезла в бутылку.

Чибисов поморщился:

— Ладно, еще поговорим при встрече, а такая возможность представится нам еще не однажды.

— Вы так думаете? — спросила я упавшим голосом и слезла с подоконника.

— Похоже на то, — серьезно подтвердил Чибисов, которого перспектива наших частых встреч, видимо, не слишком радовала. Как и меня, впрочем. — А сейчас будем расходиться.

Тем не менее до заветного мгновения, когда наконец был дан окончательный отбой, я успела раз десять зевнуть с серьезным риском вывихнуть челюсть. А потом поплелась за своим пальто, оставшимся в нашей с Венькой комнате в конце коридора, однако с удивлением обнаружила, что дверь в нее опечатана. Нормально, это что же мне теперь, закаляться прикажете? Пока я соображала, как мне быть, из пашковской приемной вывалился лейтенант Чибисов, сразу же развивший чуть ли не сверхзвуковую скорость.

— Эй, лейтенант! — заорала я ему вслед. Он резко притормозил, чуть ли не высекая искры подметками, и озадаченно посмотрел на меня:

— В чем дело?

— А в том, что мне не в чем идти домой, — пожаловалась я. — По вашей милости я осталась без пальто.

— Это как? — не понял Чибисов.

— А так, что мое пальто там! — Я показала пальцем на опечатанную дверь.

Чибисов задумчиво почесал затылок и спросил:

— И где именно это ваше пальто?

— В стенном шкафу, — доложила я и с ужасом подумала, что он вполне может упереться рогом, сослаться на инструкцию за каким-нибудь трехзначным номером и оставить меня без пальто. Тогда-то он на мне окончательно отыграется за критическую статейку годичной давности!

Чибисов постоял, покрутил головой, потом осторожно поддел пальцем бумажную полоску с грозной надписью: «Опечатано», извлек из кармана ключ и открыл дверь, предупредив:

— Подождите здесь, я вам сам его принесу. Я покорно застыла в коридоре, а Чибисов вошел в комнату, между прочим прикрыв за собой дверь, правда, неплотно. Через минуту я услышала:

— Тут два пальто. Которое ваше?

— Красное! — отозвалась я.

Однако мне пришлось еще немного подождать, прежде чем сыщик вышел в коридор с моим комиссарским пальто. Не сомневаюсь, что он не удержался от соблазна и поинтересовался, не спрятана ли в его карманах какая-нибудь важная для следствия улика, но вряд ли что-нибудь нашел. Ну разве что парочку смятых автобусных билетов.

— Пожалуйста. — Детектив вручил мне пальто и полюбопытствовал:

— А второе-то чье, Литвинца?

— Угу, — мрачно буркнула я и направилась к лестнице.

Чибисов нагнал меня уже в вестибюле и неожиданно спросил:

— Как будете добираться? Я пожала плечами:

— Как-нибудь доберусь.

В принципе у пашковской «команды» был достаточно обширный автомобильный парк, но сейчас мне совсем не хотелось с кем-нибудь договариваться, кого-нибудь просить…

Чибисов посмотрел на часы и поморщился:

— Без десяти двенадцать… Ладно, я вас подброшу, к тому же ваша Мичуринская недалеко…

Я собралась было удивиться, откуда он знает мой адрес, да вовремя вспомнила, что сама же ему его и дала. Провалы в памяти начинаются, что ли? Впрочем, немудрено при таких-то событиях! С другой стороны, такой галантности от своего бывшего «героя» я совсем не ожидала и, честно говоря, не знала, как к ней отнестись. Пока я придумывала, что бы ему ответить, Чибисов подтолкнул меня к вишневой «девятке», приткнувшейся в двух шагах от входа в Дворянское собрание, и безапелляционно заявил:

— Садитесь быстрей, мне уговаривать некогда.

Звонят. Нет, не по телефону, в дверь. Я стащила с головы подушку и уставилась в темноту. Какого черта, кто там еще? Сейчас ночь, и я имею полное законное право на сон, праведный или нет — никого не касается. Особенно после того, что произошло на моих глазах несколько часов назад.

Однако звонок повторился. Протянув руку, я сняла со спинки стула халат, потом с трудом придала своему туловищу вертикальное положение и сунула ноги в тапки. На все эти манипуляции у меня ушло от силы две минуты, тем не менее тот, кто стоял за дверью, нажал на звонок в третий раз.

— Иду, иду… — пробурчала я и, шаркая тапками, побрела к двери.

Сразу открывать я, разумеется, не стала, предварительно поинтересовавшись, кто это самым хамским манером ломится ко мне среди ночи. Честно говоря, кое-какие предположения на сей счет у меня были — я думала, что ко мне пришли из милиции. Может, даже лейтенант Чибисов, успевший по мне соскучиться с тех пор, как оставил меня у подъезда моего дома.

— Открой, это я, — неожиданно ответил мне из-за двери голос Ледовского. Господи, он-то здесь почему?

— Ты… ты… — Я не договорила, потому что дыхание у меня перехватило.

— Капитолина, открой, — снова попросил Ледовский.

Я еще немного постояла, прижавшись лбом к двери, и — отжала собачку замка.

Вместе с Дедовским в прихожую ворвался неповторимый запах его одеколона, морозного воздуха и еще чего-то спиртного, скорее всего коньяка, хороших сигарет и превосходного кожаного пальто. Я все еще подпирала плечом дверной косяк, а потому Дедовскому пришлось меня немного отодвинуть, и от прикосновения его рук у меня совсем крыша поехала.

— Я уже все знаю, — выдохнул он и споткнулся в темноте о мои брошенные посреди прихожей ботинки. Осторожно отпихнул их ногой в сторону и объяснил мне наконец, что именно он знает:

— Я знаю, что в Пашкова стреляли. Ты-то как?

— Я-то жива. — Я все еще не могла отклеиться от стенки. Состояние у меня было какое-то полуобморочное: то ли из-за безумной усталости, то ли от запретной близости Дедовского, размеренное дыхание которого смешивалось с моим, прерывистым и частым. — А Веньке пуля влетела прямо в висок.

— Да, я слышал про Литвинца, — пробормотал Дедовский и чертыхнулся. — Я и не думал, что это так серьезно. Не понимаю, кому и зачем понадобилось убивать Пашкова. Если покушение связано с его претензиями на пост губернатора, то это чистой воды идиотизм, зачем такие крайности, существуют способы не менее эффективные… — Он не стал дальше распространяться о способах устранения политических противников, по своей эффективности не уступающих убийству, и снова сконцентрировался на мне. — Я представляю, что ты пережила… Присутствовать при таком… Еще и киллер… мазила, с таким же успехом он мог попасть не в Литвинца, а еще в кого-нибудь…

— В меня, например? — подсказала я. Разговаривать-то я могла, чего не скажешь о способности передвигаться. Мне казалось, будто я ее утратила раз и навсегда.

— Типун тебе, — буркнул Дедовский. — Знаешь, как мне про это сообщили? Пересказываю дословно: «В Пашкова стреляли, но промазали. Пуля попала в кого-то из его „команды“ и убила наповал». А, как тебе? Пока я выяснил подробности, думал… — Он опять не договорил.

Интересно, где его настигла эта ужасная весть, в каком-нибудь увеселительном заведении типа сауны, где он скрашивал досуг хорошенькими девочками, или, может, в кругу любящей семьи?

— Ну, ты чего молчишь? — Ледовский неожиданно перешел на шепот.

— А что я должна говорить? — Это была довольно нелепая ситуация: через четыре года после того, как я твердо решила выбросить Ледовского из головы, мы стояли с ним в темной прихожей на расстоянии вытянутой руки и обсуждали особенности политической борьбы за кресло губернатора и мазилу-киллера, влепившего пулю в висок Веньки Литвинца, который зачем-то возник в моей жизни несколько дней назад. В то время как наши внутренние голоса говорили совсем о другом. По крайней мере, мой малодушно признавался: «Как же я тебя люблю», вместо того чтобы орать: «Изыди!» Что до Ледовского, то его монолог мог бы звучать следующим образом:

— Не пойму, к чему такие сложности? Ведь все ясно: мне хорошо с тобой, а тебе со мной. Зачем огород городить и терять время?

Может, я даже была с ним в этом солидарна, если бы… Если бы я могла его любить только здесь и сейчас, а не всегда и повсюду. Если бы я могла забывать о нем всякий раз, как мы расставались, беззаботно улыбаясь на прощание: «Пока, увидимся. Или созвонимся…» Как умел это он, а вот я не умела. Я варилась в крутом кипятке любви день и ночь, и мне нужно было знать, что с ним творится по крайней мере то же самое. Вот такое «Око за око и зуб за зуб». А до тех пор, пока у меня не было этой уверенности… И что я плету, в самом деле, какая, к черту, уверенность? Ведь о любви невозможно говорить в сослагательном наклонении. Она либо есть, либо нет.