Опасная тихоня - Яковлева Елена Викторовна - Страница 25

Вот и теперь, около часа поворочавшись с боку на бок, я встала с дивана и отправилась на кухню — курить в открытую форточку. Морозный воздух проник в квартиру, но я, босая, в одной сорочке, не чувствовала холода — так была занята своей «проблемой», которая состоит в том, что я люблю Дедовского. Глупо, бессмысленно, банально, совершенно по-идиотски, без каких бы то ни было надежд и перспектив, если, конечно, не принимать во внимание перспективу свихнуться на этой почве и попасть в «желтый» дом. Вот, собственно, и все мои претензии к Дедовскому, если вас удивляет, почему я его посылаю подальше и сжимаю кулаки, услышав его голос.

Познакомились мы с Ледовским самым традиционным образом, для меня во всяком случае. Он тогда был заместителем директора довольно-таки крупного завода, я работала в «Вечерке» и брала у него интервью уже не помню в связи с чем: то ли к круглой дате, то ли по другому случаю. И он поразил меня своим напором, энергией, заразительным смехом, умением стойко сносить мои колкости и легко их отражать, не обижаясь и не обижая меня. А главное — он был достаточно высок, чтобы я могла не втягивать голову в плечи, находясь рядом с ним, и это меня более чем устраивало. Что до всего остального… Конечно, я знала, что у него есть жена, но это меня не беспокоило, ведь я не строила на его счет никаких планов. А он — на мой. Нас вполне устраивали наши ни к чему не обязывающие отношения, нечастые — раз в две недели — встречи на даче Ледовского (тогда, как и теперь, была зима). Мы ничего друг от друга не требовали, не обещали и не строили совместных прожектов на будущее. Словом, это был один из тех легких романов, какие нужно прерывать вовремя, пока они не превратились в тягучие и безнадежные. Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы однажды, уже весной, я случайно не увидела Дедовского с юной и совершенно очаровательной особой. Они сидели в машине, и Дедовский игриво трогал ее за подбородок. Достаточно недвусмысленная ситуация. Неожиданно сердце мое кольнуло, нет, не от ревности (ревновать мужчин такого склада совершенно бессмысленно), от любви. Я слишком поздно поняла, что ставки в этой игре были слишком высоки. С тех пор я хорошо знаю, что, затевая легкий флирт, никогда нельзя быть полностью уверенным, что он не обратится в любовь всей твоей жизни. Когда я поняла, во что влипла, то сама себе заявила:

— Все, Капуля, побаловалась, и будет. Зачем тебе эта головная боль, эти охи, ахи и сердечные замирания. Еще не хватало, чтобы ты повисла у него на рукаве и, преданно глядя в глаза, умоляла остаться. Нет, малышка, это не твое амплуа!

И как только я произнесла про себя вышеозначенный монолог, мозги мои встали на место, и я приняла единственно правильное решение: раз и навсегда порвать с Ледовским. Разумеется, без предварительного уведомления противоположной стороны. Просто не явилась на назначенную встречу, и все, хотя, понятное дело, сделать это мне было очень нелегко. Еще труднее мне пришлось, когда Дедовский стал мне звонить и спрашивать, что случилось. Я сказала: кино окончено. Ему бы радоваться, что затянувшееся приключение сошло на нет без утомительных объяснений, и утешиться с юной особой, так нет же, он еще месяца два мучил меня своими звонками. Жуткое время, не знаю, как я продержалась. Наверное, только на лошадиных дозах кофе и никотина. Впрочем, с никотином лошади, кажется, не в ладах. Одно скажу: если вы не знаете, что это такое, когда любовь и самолюбие сходятся в смертельной схватке, то я от всей души желаю вам и дальше пребывать в вашем счастливом неведении.

С той поры прошло уже четыре года. Ледовский сделал хорошую карьеру, его имя постоянно на слуху, вот и кандидаты в губернаторы стремятся заручиться его поддержкой, девочек он меняет еще чаще, чем прежде, а вот жена у него все та же. Я за время, прошедшее с нашего расставания, тоже на месте не стояла, точнее, не сидела: поменяла редакцию, добилась титула «лучшее перо области», ввязалась в дурацкую авантюру с документами, компрометирующими Крутоярова, а теперь еще навесила на себя новое ярмо — подвизалась на губернской политической ниве, но и у меня была одна неизменная величина — любовь к Дедовскому, с которой я ничего не могла поделать.

Предчувствия мои полностью оправдались: спала я преотвратно, а потому утром мне автоматически были обеспечены и головная боль, и круги под глазами. По этой же причине я потратила на завтрак и экипировку на десять минут больше обычного. Причем «излишки» ушли у меня на рассматривание в зеркале собственной физиономии, что я делаю не так уж часто, поскольку давно не надеюсь увидеть что-нибудь принципиально новое. И достоинства, и недостатки свои я давно знаю наперечет и скоро буду справлять десятилетний юбилей с того дня, как окончательно и бесповоротно смирилась с длиной собственного носа. Так или иначе, а синяки под глазами мне все же пришлось немного прикрыть тонким слоем тонального крема, уж больно изможденный у меня был вид, а мне совсем не хотелось пугать им учащихся музыкальной школы номер восемнадцать, которую я и собиралась первым делом посетить. Веньку я накануне предупредила, что припозднюсь, под благовидным предлогом непосредственного осуществления того самого взаимодействия с прессой, которому мы посвятили пространный план аж на три страницы (с моими дополнениями). Веньке моя идея понравилась, и он не стал особенно упорствовать, однако дал мне на все про все три часа. Ладно, попробуем уложиться.

«Жигуль» стоял у подъезда с поднятым капотом, а над ним склонился Жорик с озабоченным выражением простоватого лица. Завидев меня, он захлопнул капот, вытер руки какой-то рыжей тряпкой и многозначительно, я бы даже сказала, торжественно изрек:

— Все, картер потек. Нужно на ремонт становиться.

Понятно, поезд дальше не пойдет. Удивительно еще, как эта колымага три дня отъездила.

Я молча взяла курс на автобусную остановку.

— Эй! — раздалось сзади. — До центра довезу, мне все равно в гараж.

Я вернулась, плюхнулась на заднее сиденье и объявила:

— Мне только до Рылеева. Я выйду на углу возле химчистки.

— Хозяин — барин! — кивнул шоферюга.

Терпеть не могу эту присказку!

Через десять минут «жигуль» затормозил в трех шагах от химчистки, где я и вышла. То, что я осталась без персонального авто, меня более чем устраивало. По крайней мере, если мне придется проторчать в музыкальной школе дольше запланированного, я всегда смогу сослаться на это печальное обстоятельство.

От химчистки я прошла два квартала вверх и свернула направо, потому что музыкальная школа № 18 находится на пересечении улиц Рылеева и Московской. И эта школа мне знакома не хуже музыкального училища, потому что в ней училась Наташка. Внутрь я, правда, ни разу не заходила, но, случалось, поджидала подружку снаружи. Подумать только, а ведь пока я, уткнувшись в книжку, сидела на скамейке в скверике напротив, мимо меня могла проходить сама Елена Богаевская, тогда еще никому не известная девочка с косичками. Конечно, при условии, что она носила косички. И училась в этой школе, а не в какой-нибудь другой. Ладно, сейчас проверим.

Девчонки по школьному коридору не сновали, зато со всех сторон неслись звуки музыки, большею частью нестройные, и счет: «Раз-и, два-и, раз-и, два-и…» Как и вчера в училище, я двинулась искать кабинет директора, но на этот раз все было проще: школа занимала первый этаж в панельном жилом доме. Дверь с табличкой «Директор» обнаружилась в конце коридора. Я стукнула по ней костяшками пальцев и услышала строгое «войдите».

За столом сидела женщина с остреньким лицом лисички, кроме того, она была такая молодая, что ожидать от нее каких-нибудь откровений на интересующую меня тему не приходилось. Даже если Елена Богаевская и училась в этой школе, она вряд ли ее вспомнит.

Я дежурным движением извлекла из кармана свое удостоверение, которое произвело на молодую директоршу традиционное впечатление. Она сразу вся подобралась, наставила на меня озабоченные глаза и пролепетала: