Нимфа - Яффе Мишель - Страница 71

— А вот я никого не спасла, когда была в тюрьме, — с сожалением вымолвила Бьянка, чем повергла Софи в шок.

— Слава Богу, что вернулась сама да еще привела в дом верного слугу, — любовно глядя на жену, сказал Йен. — Но не думаю, что это подходящая тема для разговора в день свадьбы.

У нас будет достаточно времени, чтобы надоесть Софи нашими скучными историями.

— Скучными? — возмутился Тристан. — Говори за себя. Мои истории вовсе не скучны.

— Да? А я считаю, что история о том, как ты лишил коллекцию графини Монтекастелло картины Рафаэля, зависнув в камине и накормив ее собак пирожными, пропитанными бренди, невероятно скучна, — притворно зевнув, отозвался Себастьян.

Софи переводила взгляд с одного на другого Арборетти, и ей казалось, что она спит и видит сон. Такой прекрасный, что он попросту не может сниться Софи Чампьон. Ей хотелось выразить свою радость, но она не смогла найти нужные слова, поэтому сказала просто:

— Я очень рада с вами познакомиться.

— Уверяю вас, что мы тоже очень рады, — ответил Йен за всех. В его голосе чувствовалась неподдельная искренность, которая была для Софи дороже самых изысканных светских манер. Он подошел к Софи и взял ее за обе руки. — Добро пожаловать в нашу семью, Софи. Мы ждали вас.

Сам того не зная, он произнес именно те слова, которые Софи мечтала услышать в течение целых одиннадцати лет.

Толпа, собравшаяся у лестницы в главном холле, замерла по знаку Терстона.

— Дыши, — шепнул Йен брату на ухо, но тот не мог последовать его совету. Он был просто не в состоянии ни вздохнуть, ни шевельнуться до тех пор, пока не увидит Софи и не убедится окончательно, что она действительно согласна выйти за него замуж.

Дверь на верхней площадке отворилась, и из нее одна за другой вышли Бьянка, Хелена, Эмми и Октавия. Криспину казалось, что время остановилось. И вдруг он увидел ее.

Софи словно плыла по воздуху в сверкающем наряде. Она казалась слишком прекрасной, чтобы быть смертной, и лишь румянец на ее щеках убеждал Криспина, что она ему не снится. Платье цвета морской волны удивительно шло к ее глазам. Юбка с вышитыми на ней русалками и нимфами, кружащимися в танце — в их тела и волосы были вплетены драгоценные камни, — переливалась всеми цветами радуги, как дно океана, усыпанное сокровищами. Край нижней юбки тоже был украшен алмазами и аквамаринами, застывшими, словно капли воды, сверкавшими, как морская гладь на закате. Из камней же был сделан и крохотный шмель, приколотый к вороту платья. Это платье было лучшей работой Октавии, настоящим шедевром ее мастерства, но не платье заставило Криспина утратить дар речи, а то, как Софи в нем выглядела, то, как она смотрела на него.

— Софи Чампьон, я люблю тебя! — пронесся над толпой его крик.

Чествование молодых и поздравления не смолкали до самого утра. Отчет о свадебном торжестве занял целых восемь страниц во вновь открывшемся журнале «Новости двора», который теперь перешел в собственность леди Присциллы Сно-уден и ее сестры, леди Элеоноры Нирвыо, тетушек графа Сандала, и включал в себя множество деталей, начиная с описания стола, «отличавшегося преобладанием апельсиновых пирожных», и кончая замечаниями, сделанными королевой (в том числе: «Очень вкусное вино, Сандал» и «Где вы заказывали эти кресла?»). Полстраницы было отведено импровизированному монологу ворона Грипа, который он произнес из окна комнаты его светлости на тему червяков и прочей мерзости, а также хвалебному гимну «Ода в честь Софи Чампьон, спасшей жизни многих женщин». Инсценировка, показанная членами Благородного собрания (неизвестного владельцам журнала) и вызвавшая настоящий фурор, когда танцующие мальчики вдруг оказались девочками, удостоилась трех четвертей страницы. Много места было отведено отрывку, озаглавленному «Сообщение о том, что стало известно в полночь».

Незадолго до полуночи Терстон, явившись в один из отдаленных уголков сада, по своему обыкновению кашлянул, чтобы привлечь внимание хозяина.

— Добрый вечер, милорд, миледи. — Его не удивило то, что молодожены скрылись во время праздника от гостей. — Мне не хотелось вас беспокоить, но это только что принесли, и посыльный сказал, что дело срочное.

Криспин первым показался из-за кустов, снимая с уха налипший пучок травы, следом за ним вышла Софи, стараясь не смущаться. Она заглянула через плечо Криспина и прочла вместе с ним следующее:

«Криспин и Софи!

Мне хотелось бы лично поздравить вас с этим счастливым событием, но меланхоличный грубиян, который все время проводит, зализывая сердечные раны, неподходящая компания в такой радостный день. Я от всей души желаю вам счастья, о котором когда-то мечтал сам и в невозможности которого убедился теперь. Но вы двое его, безусловно, заслуживаете.

Я распродал свое имущество и оставил все деньги для помощи неимущим, о которых, я надеюсь, от моего имени позаботится Софи. Все мои надежды на будущее сосредоточены в вас двоих. Знайте, что когда сегодня от берегов Англии отчалит военный корабль «Феникс», направляющийся в Испанию, на его борту будет находиться капитан, сердце которого навсегда сохранит благодарность и любовь к вам. Ваша дружба — это единственная ценность, которая у меня осталась.

Примите в подарок эти две вещи, в знак глубокой признательности и на память о связавшей нас вечной дружбе.

Ваш Лоуренс».

Криспин вопросительно посмотрел на Терстона, и тот протянул ему сверток. Развязав веревку, Софи развернула упаковочную бумагу и обмерла.

Перед ней была восхитительная картина, несомненно, принадлежащая великому мастеру. В центре морского пейзажа из воды поднималась чудесная женщина, обнаженная, с распущенными волосами, которые окутывали ее тело, скрывая наготу и одновременно делая ее более таинственной. Женщина смотрела с картины, улыбаясь и щедро одаряя зрителя своей красотой.

Криспин заметил кусочек пергамента, засунутый за раму, и развернул его. «Я подумал, что тебе должна понравиться эта картина, потому что она всегда напоминала мне о Софи, — вслух прочел Криспин записку Лоуренса. — Полотно принадлежит знаменитому итальянцу по имени Сандро Боттичелли. Его сын, у которого я купил полотно, сказал, что отец потратил целых два года на две картины: на ту, что называется „Рождение Венеры“, и эту, под названием „Нимфа“. Первую он продал какому-то флорентийскому графу, а эту оставил себе, считая ее очень удачной. Возможно, в вашем доме не найдется места для такой старой и бесполезной вещи — видишь, левый угол уже стал трескаться, — так что можешь распорядиться ею по своему усмотрению, например, пустить на растопку или использовать как-нибудь еще».

— Лоуренс, какой же ты грубиян! «Пустить на растопку»! — покачал головой Криспин и посмотрел на Софи. — Это самое ценное полотно из коллекции Лоуренса. Мой кузен Тристан хотел купить его несколько лет назад. Он считает, что эта картина стоит дороже всей его коллекции, а возможно, дороже всех британских коллекций, вместе взятых.

— Она прекрасна, — прошептала Софи, зачарованно любуясь рыжеволосой женщиной, поднимающейся из воды.

— Это правда. Но раз Лоуренс такой шутник, интересно, каков же другой его подарок? — Он обернулся к Терстону. — Где вторая посылка?

— Другой посылки не было, сэр. — Наверное, впервые в жизни Терстон выглядел растерянным. А Криспин, напротив, почувствовал облегчение. И вдруг раздался оглушительный взрыв, и небо над Темзой и Сандал-Холлом вспыхнуло зелеными звездами.

— Смотри, Криспин, вон другой подарок! — воскликнула Софи и потащила его за руку к реке. Десятки барж стояли на якоре напротив дома, и с каждой взмывал вверх фонтан разноцветных огней. Некоторые стреляли высоко в небо, проливая на землю каскады золотых искр; другие — низко, превращая воду в струящуюся огненную лаву. И вдруг среди фейерверков в темноте высветилась фигура единорога, на шее которого болталась пара игральных костей. Единорог вспыхнул несколько раз, а затем рассыпался искрами и сполз в реку.