Нимфа - Яффе Мишель - Страница 63

— Вы помните, в какой именно день незадолго до этой встречи шел сильный дождь?

— Помню абсолютно точно. В тот вечер у леди Куинси состоялся концерт, а мое платье, такое великолепное платье, оказалось полностью испорченным. Оно было просто уничтожено.

— Да, но за сколько дней до встречи с лордом Сандалом это произошло? — нетерпеливо спросил адвокат.

— За три дня.

— Так. Как раз в ту ночь был убит Ричард Тоттл. Это доказывает… — адвокат повернулся к присяжным, — что лорд Сандал не находился дома в ночь убийства. Прошу вас сделать соответствующие выводы.

Криспин задумался о том, какой смысл вкладывает адвокат Фокс в слово «доказывает». Следуя его логике, любой человек, промокший под дождем, может считаться виновным, а простуда приравнивается к смертному приговору. Криспин размышлял над тем, сколько еще подобных показаний потребуется, чтобы признать его виновным, как вдруг в зал ввели очередную свидетельницу.

— Мисс Салли Танке, — объявил пристав и усадил в кресло десятилетнюю горничную Суитсона.

Криспин решил, что это показание будет в его пользу.

— Прошу вас, расскажите суду, как вы получили пять золотых, — обратился к ней адвокат Фокс.

— Он дал мне их, — без колебания ответила девочка и показала пальцем на Криспина.

— За что?

— Не волнуйтесь, сэр. Я не допущу, чтобы ваши золотые превратились в пепел, — обратилась она сначала к Криспину и только затем к адвокату. — Я скажу правду. Он дал мне их. А моего хозяина убила женщина в голубом платье. Из тафты, — добавила Салли и широко улыбнулась Криспину, словно оказала ему огромную услугу.

— Вы видели, кто на самом деле убил вашего хозяина?

— Да, сэр, видела.

— Вы можете сообщить суду, кто это был?

— Леди в платье из голубой тафты, сэр. Так велел мне сказать джентльмен.

— А если оставить в покое джентльмена, то кого вы на самом деле видели?

— Женщину в голубом платье, — упрямо повторила Салли. — Я ничего другого не скажу. Ради этого джентльмена.

В этот момент Криспин поклялся не иметь дела с женщинами вне зависимости от их возраста и социального положения до конца жизни. А судя по торжествующему выражению лица адвоката Фокса, конец этот должен был наступить скоро.

Софи проснулась, когда колокола на соборе Святого Павла пробили одиннадцать раз. Голова у нее была тяжелая, веки распухли от слез, а в горле саднило оттого, что всю ночь напролет она осыпала себя проклятиями и упреками. Ей не хотелось открывать глаза, не хотелось просыпаться, чтобы снова столкнуться с очевидной реальностью, которую открыла ей Констанция, — Криспин предал ее и хотел оклеветать, а короткая кипучая сцена, разыгранная в Сандал-Холле, не более чем сон.

Больше всего на свете Софи хотелось бы не знать правды. Если бы дело было только в том, что Криспин любит кого-то еще, она смогла бы это понять и продолжать жить дальше, хотя и с глубокой раной в сердце. Но то, что Констанция повторила те слова, которые Криспин говорил ей в минуты страсти, было слишком болезненно. Как она могла после этого сомневаться, что все было фальшью?

Софи хотелось вырвать у себя сердце, причинявшее невыносимые страдания. Софи обвиняла Криспина в том, что она полюбила его. Он вернул ей веру в себя, способность испытывать чувства, забытые ею на целых одиннадцать лет, со времени ужасного ночного кошмара. Но, доверившись Криспину, она предала и себя, и, что еще хуже, человека, которому была обязана в жизни всем, — лорда Гросгрейна.

Спокойная и удобная жизнь в родительском доме была плохой подготовкой к той борьбе за выживание, которую ей пришлось вести после пожара и побега с чердака, где ее держали пленницей. Оборванная, голодная, испуганная и полубезумная, она спряталась в лесу, а потом решила бежать как можно дальше от того ужасного места, пробираясь по дорогам только ночами, чтобы никто ее не видел, запутывая следы, чтобы сбить с толку преследователей. Она долго пробыла в полном одиночестве, от отчаяния даже приручив гусеницу, которую носила в кармане и которая стала ее единственным собеседником. На четырнадцатый день бегства — через три дня после того, как она ела в последний раз, и через неделю после последней встречи с людьми, — на четырнадцатый день страха и одиночества, когда она уже готова была потерять всякую надежду на спасение, Софи услышала крики, доносившиеся со стороны реки, вдоль которой она шла.

Лорд Гросгрейн всегда говорил, что она его спасительница, хотя на самом деле все было наоборот. Софи спасла лорда Гросгрейна, когда тот тонул — он свалился в воду, когда собирал «лунную гальку», необходимую ему для опытов по алхимии, а он спас ее от себя самой. Не подоспей Софи, и лорд Гросгрейн погиб бы под жерновами водяной мельницы, но она успела заклинить механизм палкой и благополучно вытащила его на берег.

Придя в себя и откашлявшись, лорд Гросгрейн внимательно оглядел свою спасительницу — высокую худую девушку в обтрепанной одежде.

— Вы сметливы, — похвалил он ее. — И находчивы. Прекрасное использование рычага.

— Любой на моем месте поступил бы так же, — отмахнулась она от комплимента.

— Возможно, но только тот, кто знаком с трудами Архимеда, мог выбрать правильный угол. Как вас зовут?

В первый момент лорд Гросгрейн решил, что она его не расслышала, но, приглядевшись, заметил, что девушка прикусила нижнюю губу, а по щекам у нее текут слезы.

— У меня нет имени, — ответила она наконец. — Я никто. И никому не принадлежу.

— Вы принадлежите себе самой, юная леди, — сказал лорд Гросгрейн, вытирая ее слезы мокрым рукавом. — И это прекрасная и достойная принадлежность. — Таков был самый первый урок лорда Гросгрейна, хотя он всегда утверждал, что это он научился у нее многому. Он дал ей имя Софи Чампьон: Софи — в честь античной богини мудрости, а Чампьон — в память о том, что она спасла ему жизнь[5]. И Софи стала жить под новым именем.

Лорд Гросгрейн привел ее в ветхий домик, в котором жил и где находилась его лаборатория, и с удивлением и тревогой стал наблюдать, как она уничтожает съестные припасы. Он попытался отказаться от золотых монет, которыми Софи хотела расплатиться, но тщетно. Тогда они заключили сделку: он возьмет деньги при условии, что она останется у него и они будут вести общее хозяйство.

— Рычаг, — с улыбкой заявила Софи, набивая рот пудингом из жженого сахара и выкладывая золотые на стол. — При его помощи я вынуждаю вас держать дверь вашего дома открытой для меня.

Они оба были довольны этой сделкой и никогда не расторгали ее. Софи жила с ощущением того, что обязана ему всем. Он подобрал ее, когда она умирала от одиночества, когда у нее не было ни имени, ни крыши над головой. Он воспитал ее и дал ей образование, и он был так добр с ней. Он верил в нее и заставил ее поверить в свои силы.

Вместе они создали империю угольных шахт и водяных мельниц — в память о своей встрече, — которые объединились в могущественную компанию «Ливеридж ходцингз». Софи старалась сделать так, чтобы лорд Гросгрейн был счастлив, это стало основной ее заботой и источником собственной радости. Она помнила, как он пустился в пляс в Пикок-Холле, когда сделал предложение Констанции и получил согласие. Она никогда не видела его более счастливым и сама испытывала огромную радость. Он был благодарен Софи за то, что она помогла ему устроить этот брак, потому что прекрасно понимал, что не интересует Констанцию без денег. Но его это не волновало, и Софи восхищалась его искренностью.

Воспоминания о лорде Гросгрейне вызвали у Софи противоречивые чувства. С одной стороны, они согревали душу, но с другой — заставляли ее думать о том, что крестного уже нет, она опять одна, но вместо того чтобы отомстить его убийце, она легла с ним в постель.

Софи до такой степени разозлилась и на себя, и на Криспина, что ей стало нехорошо и захотелось подышать свежим воздухом. Она поднялась с кровати и направилась к окну, выходящему в сад, по дороге задев какую-то книгу, похожую на дневник. За окном вокруг цветущих ветвей дерева кружились пчелы, легкий ветерок играл листвой, но Софи не смогла вдохнуть ни аромата цветов, ни ветра. Окно оказалось намертво забитым.