Ваша взяла, Дживс - Вудхаус Пэлем Грэнвил - Страница 30

– А кто растирал ей лодыжки?

– Таппи, но ведь я растирал исключительно по-братски. Даже не придал этому никакого значения. Послушай, черт тебя подери, с теми намерениями, в которых ты меня подозреваешь, я к Анджеле и близко бы не подошел.

– Это почему? Недостаточно хороша для тебя?

– Нет, ты не понял, – торопливо сказал я. – Когда я говорю, что и близко не подойду к Анджеле, я имею в виду, что питаю к ней только теплые родственные чувства. Другими словами, ты можешь быть совершенно уверен: между нами нет и не может быть никаких других отношений, кроме дружеских.

– Наверняка это ты ей намекнул, что я ночью собираюсь в кладовку, хотел, чтобы она меня там застукала один на один с пирогом и чтобы я окончательно упал в ее глазах.

– Таппи! В своем ли ты уме? – Я был потрясен. – Неужели ты думаешь, что Вустер на такое способен?

Он тяжело перевел дух.

– Послушай, – сказал он, – спорить бессмысленно. Против фактов не пойдешь. В Каннах кто-то у меня ее похитил. А ты сам мне признался, что там она все время была с тобой и, кроме тебя, ни с кем не виделась. Ты бахвалился, что вы вместе купались, гуляли при луне…

– Совсем не бахвалился. Просто упомянул – и все.

– Надеюсь, теперь ты понял, почему я собираюсь с тобой разделаться, вот только вытащу тебя из-за проклятой скамейки? И зачем их в саду нагородили? – злобно сказал Таппи. – Не понимаю. Торчат повсюду и мешают.

И он снова на меня набросился, чуть не схватил за горло.

Надо было немедленно что-то придумать. В такие минуты, как я уже упоминал, Бертрам Вустер на высоте. Мне вдруг вспомнился дурацкий казус с этой Бассет, и в мгновенном озарении я увидел, как он мне может сейчас пригодиться.

– Таппи, ты не так все понял, – проговорил я, огибая скамейку. – Мы с Анджелой действительно все время были неразлучны, но отношения у нас с ней от начала до конца самые что ни на есть товарищеские, чистые и абсолютно целомудренные. Могу это доказать. Когда мы были в Каннах, я влюбился совсем в другую девушку.

– Что?!

– Влюбился. В другую девушку. В Каннах.

Наконец-то я подобрал ключик к этому придурку. Он перестал кружить вокруг скамьи. Руки у него разжались.

– Это правда?

– Официально заявляю: чистая правда.

– Кто она?

– Таппи, разве джентльмен может позволить себе всуе упоминать имя дамы?

– Может, если не хочет получить по шее.

Я понял, что тут клинический случай.

– Мадлен Бассет, – сказал я.

– Кто?!

– Мадлен Бассет.

Он был потрясен.

– Неужели ты хочешь сказать, что любишь это ходячее недоразумение?

– Таппи, я бы не стал называть ее «ходячее недоразумение». Это неуважительно.

– А мне плевать. Мне нужны факты. Значит, ты, будучи в здравом уме, утверждаешь, что любишь эту малохольную Бассет, пронеси меня, господи?

– Не понимаю, почему ты ее называешь «малохольная Бассет, пронеси меня, господи». Очаровательная девушка, красавица. Может, самую малость странная. Между нами, довольно трудно разделить ее точку зрения на звезды и кроликов, но «малохольная Бассет, пронеси меня, господи» – это уж слишком.

– Ладно, значит, ты утверждаешь, что влюблен в нее?

– Само собой.

– Не верится, Вустер, ох, не верится.

Я понял: надо нанести на полотно последний мазок.

– Прошу тебя, Глоссоп, это строго конфиденциально, но уж, так и быть, скажу тебе. Двадцать четыре часа назад я сделал ей предложение, и она меня отфутболила.

– Отфутболила?

– Как мяч. На этом самом месте.

– Двадцать четыре часа назад?

– Может, двадцать пять. Неважно. Теперь ты понимаешь, что я не тот тип – если он вообще существует, – который похитил у тебя Анджелу в Каннах.

Я снова чуть было не брякнул, что и близко к ней не подойду, но вспомнил, что уже произносил эту фразу и, кажется, попал пальцем в небо. Поэтому решил воздержаться.

Моя мужественная откровенность вроде бы произвела на дуралея Таппи впечатление. Он перестал кровожадно сверкать глазами. У него был вид наемного убийцы, который остановился, чтобы еще раз подумать.

– Понятно, – наконец проговорил он. – Извини, что набросился на тебя.

– Ладно, забудем, старик, – великодушно сказал я.

С тех пор как кусты начали извергать Глоссопов, Бертрам Вустер впервые смог перевести дух. Нет, из-за скамьи я не вышел, но перестал за нее хвататься и почувствовал облегчение, как те трое ветхозаветных молодчиков, которым удалось слинять из пещи огненной [28]. Я даже попытался нащупать в кармане портсигар. Однако Таппи вдруг громко фыркнул, и я отдернул руку, будто коснулся раскаленного утюга. К моему ужасу, придурок снова впал в неистовство.

– Какого дьявола ты натрепался Анджеле, что в детстве я был неряхой?!

– Но, Таппи, старик…

– Я же был патологическим чистюлей, можно сказать, образец стерильной чистоты.

– Да-да, конечно. Но…

– А этот вздор, будто я лишен духовности?! Да у меня ее хоть отбавляй! А уж про то, что в «Трутнях» со мной знаться не хотят…

– Таппи, дорогой, я же тебе объяснил. Все это не более чем уловка, составная часть моего плана.

– Да? Сделай милость, в дальнейшем избавь меня от твоих идиотских уловок.

– Как скажешь, старик.

– Ладно. Надеюсь, ты меня понял.

Он снова замолчал. Стоял, скрестив руки на груди, и глядел в пространство, как романтический герой, сильный и немногословный, которому дама сердца дала отставку, и вот он решает отправиться в Скалистые горы и завалить десяток-другой медведей. У него был такой убитый вид, что я, преисполнившись сострадания, отважился его утешить:

– Послушай, Таппи, хоть тебе и незнакомо выражение au pied de la lettre, но, по-моему, ты не должен принимать близко к сердцу весь тот вздор, который Анджела только что тут несла.

Он, кажется, немного оживился.

– О чем, черт подери, ты толкуешь?

Я понял, что следует высказаться яснее.

– Не надо понимать буквально весь этот вздор. Ты же знаешь, на что способны девицы.

– Знаю. – Он снова фыркнул, причем с таким звуком, который, казалось, идет от самых его подошв. – Но лучше бы мне этого не знать.

– Я хочу сказать, она наверняка догадалась, что ты сидишь в кустах, и нарочно принялась тебя пиявить. Видишь ли, с точки зрения психологии ее поведение понятно. Девицы всегда поддаются порывам. Она воспользовалась случаем и решила тебя подразнить, но в каждой шутке есть доля правды, горькой правды.

– Горькой правды?

– Ну да.

Он опять фыркнул, и я почувствовал себя членом королевской фамилии, в честь которой флотилия дает

двадцать один залп. Кажется, не встречал человека, который бы так замечательно фыркал из обоих стволов.

– В каком смысле «горькая правда»? Я не толстый.

– Конечно, нет!

– И что плохого в цвете моих волос?

– Ничего плохого, Таппи. Волосы у тебя – что надо.

– И макушка у меня не светится… Какого черта ты скалишь зубы?

– Я не скалю. Просто слегка улыбаюсь. Представил, как ты, по словам Анджелы, выглядишь. Пузатый и с лысиной на макушке. Довольно забавно.

– Значит, тебе забавно?

– Нет-нет, что ты!

– То-то же. Не советую забавляться на мой счет.

– Как скажешь, Таппи, старина.

Мне показалось, наша беседа вновь принимает дурной оборот. Больше всего я хотел положить ей конец. И мое желание сбылось, ибо в этот момент сквозь заросли лавра замаячила неясная фигура, в которой я без труда узнал Анджелу.

Лицо у нее сияло ангельской добротой, а в руке она держала тарелку с сандвичами. Как я выяснил позже, это были сандвичи с ветчиной.

– Берти, если ты встретишь мистера Глоссопа, – проговорила она, мечтательно глядя прямо на Таппи, – пожалуйста, передай ему это. Боюсь, он, бедняжка, голоден. Ведь уже почти десять часов, a y него после ужина крошки во рту не было. Я оставлю тарелку здесь, на скамейке.

Она направилась к дому, и я подумал, что мне лучше пойти с ней. Здесь мне делать было нечего. Едва мы отошли, ночную тишину прорезал звук разлетевшейся на куски тарелки, по которой, должно быть, изо всей силы поддали ногой, и приглушенные злобные проклятия.