Сержанту никто не звонит - Врочек Шимун - Страница 61

— Хорошо, — заорал я, заваливаясь на правое крыло. — Ящерица, за мной!

В бой идут одни перемкули.

1861 год, штат Джорджия, белый особняк, утопающий в зелени. К особняку ведет аккуратная дорожка. На крыльце, в плетеном кресле, закинув ногу на ногу, расположился плантатор в белом костюме и в широкополой шляпе. Неторопливо дымится сигара, мужчина лениво перелистывает газету. Голубые глаза смотрят устало. Вдалеке, за особняком, слышны церковные песнопения.

— Опять одно и тоже, — негромко комментирует мужчина, переворачивая страницу. — Янки, Линкольн... декларация... А где цены на хлопок?

Песнопения смолкают. Мужчина на мгновение отрывает взгляд от газеты:

— Уже закончили? Хм-м...

Через некоторое время к крыльцу приближаются трое негров в широких штанах на лямках и в клетчатых рубахах. Самый маленький растерянно мнет в руках шляпу:

— А масса... эта... не обидится? Мы же... эта... не его выбрали... да. А если он меня... эта...

Представив себе «эта», маленький закатывает глаза и икает.

— Нет, — уверенно говорит другой. — Ты, Томми, главное, не бойся. Масса суровый, но справедливый. Зря еще никого не убивал. Вот тебя, например, за что убивать?

Маленький едва не падает в обморок. Ноги его подкашиваются. Третий, здоровяк с плечами молотобойца, заботливо поддерживает друга Томми. Ласково гладит по курчавому затылку:

— Ты, Томми, большой. Да. И очень крутой. Да. Очень и очень. Зачем большому крутому Томми бояться маленького доброго массу? Томми пойдет и скажет хозяину, кто победил. Вот так и скажет. Повтори.

— Я... эта...

Перед носом «друга Томми» оказывает большой и по виду очень твердый кулак.

— Повтори, — ласково просит здоровяк. — Что сделает Томми?

— Томми пойдет и скажет, — послушно повторяет маленький.

— Молодец. А теперь вперед.

... — Масса?

Мужчина в кресле поднимает взгляд и смотрит на Томми поверх газеты.

— Да, Томми? Ты что-то хотел?

— Эта... Томми сильно извиняется... сильно-сильно! Я эта... хотел сказать...

Мужчина изображают вежливый интерес. Настоящий джентльмен никогда не обижает своих рабов. Он их наказывает. Плохие манеры — это для «белой мрази».

— Что-то насчет церковных песнопений, Томми?

— Да, масса... эта... ну, мы пели... кто лучше... да. Это Нес предложил... Вы слышали, масса? Мы... эта... не помешали вам, правда?

— Правда, Томми, — говорит плантатор. С этими неграми, как с детьми, думает он, требуется строгость и терпение.

— Это хорошо! Правда, масса?

Очень много терпения.

— Да, Томми. Это хорошо. А теперь скажи мне, кто победил?

Маленький бледнеет. Шляпа отчаянно стиснута в ладонях.

— Я эта... ну... так вышло... Вы, хозяин, тоже хорошо пели... тогда, на прошлой неделе... да... очень хорошо... правда-правда! Но старый Нес взял шляпу, все кинули камень за того, чья песня лучше... Я не виноват, хозяин! Они выбрали меня... Я эта... да...

— Успокойся, Томми. Я не сержусь. Ты честно выиграл. Скажи кухарке, чтобы дала тебе за ужином кусок яблочного пирога.

— Мне? Масса такой добрый... да!

— Ты это заслужил, Томми. Даже мне нравится, как ты поешь. Одну из твоих песен... ту, что про плохого Иуду, я как-то напел в своем клубе. Там были судья и наш сосед Джонстон... Им тоже очень понравилось.

— Правда-правда?

— Да, Томми.

«Они много смеялись, если быть точным. Но бедному Томми незачем про это знать.»

— Масса такой добрый!

— Спасибо, Томми. А теперь иди. Мне нужно заняться делом.

...Здоровяк повернулся ко второму и хлопнул ладонью по плечу. Тот скривился.

— У, бык! Полегче.

— Я же говорил: хозяин Томми не прибьет. — прогудел здоровяк. — Он сегодня в хорошем настроении. Надо было тебе пойти... ты же победил? А мне бы не пришлось подходить и уговаривать каждого из этих чертовых певцов голосовать за малыша Томми. Весь кулак в мозолях... А ты бы поел пирога.

— Ага. А если бы хозяин меня убил? Кто вам песни петь будет, ты об этом подумал? Томми со своим дурацким «Плохим Иудой»? Ой, не смешите мои сандалии...

Был у меня автомат, но автомат я потерял. И который день тащился по джунглям, имея из оружия собственные руки, ноги и армейские ботинки сорок второго размера, со стальной пластиной в мыске и полуфунтом гвоздей в подошве. А ещё у меня был трофейный нож. И пробитая голова. И если голова ещё на что-то годилась, то нож уже не годился ни на что. Заржавленное лезвие норовило согнуться о любую ветку, а костяная рукоять — выскочить из ладони, словно мокрое мыло. В общем, самоубийство я решил отложить до тех пор, пока не обзаведусь чем-нибудь поприличней.

По крайней мере, без дурацких надписей на клинке.

Я старика издали приметил. Худущий, жилистый, сидит на своей поляне, черный, как крем для ботинок, и палочкой в котелке помешивает. А из котелка — мясом вареным пахнет. У меня чуть желудок наружу не выскочил, кишки в трубочку свернулись. Живот заурчал почище тигра в джунглях. Странно, что старик не заметил.

Я на поляну шагнул, руки перед собой выставил. Безоружный, мол.

— Здорово, дед!

Старик посмотрел на меня — мне жутко стало. Один глаз у старика черный, а другой — белый, слепой. Но не это самое страшное. Старик белым глазом на меня уставился.

Я страх переборол и говорю:

— Найдется чего пожрать солдату удачи? — у меня, когда поджилки трясутся, наглость появляется.

Старик пролопотал что-то по-своему.

— Я говорю: пожрать не найдется?!

Тут старик вскочил, как молодой, палочку из котелка вытащил и на меня бросился...

— Не понял, — сказал я уже на земле. Что-то с голодухи совсем ослабел. Встал, смотрю — старикан опять меня бить собирается. Уже разбег взял.

Хрясь! Больно!

Тут я разозлился и нож вынул. Последнее дело на такую древность с ножом кидаться, но ведь зашибет, проклятый. И как звать, не спросит.

— Меня, — говорю, — Джонни зовут.

Старик как солнце на ржавом клинке увидел, сразу в лице переменился.

— Брось нож! — закричал. — Брось нож!

— Ага. Щас, — говорю. Что, старикан, моя очередь глумится? — Конечно, брошу — только кусочек откромсаю. Ма-а-ахонький!