Под нами Берлин - Ворожейкин Арсений Васильевич - Страница 36

И сегодня летчики, кроме входящих в дежурное звено, находились у себя в общежитии. Одни, готовясь к праздничному ужину в честь 26-й годовщины Советской Армии и Флота, пришивали к гимнастеркам чистые подворотнички, наглаживали обмундирование, брились, другие, гремя костяшками, играли в домино, третьи, раздобыв где-то книги и уединившись, погрузились в чтение. Таких счастливчиков было мало. В полку имелось всего е десяток книг, и все они были зачитаны до дыр.

Я закончил составлять план полетов и взглянул в окно. Погода без изменений. Жалко, если завтра не будем летать. Однако нужно сходить к командиру полка и утвердить плановую таблицу полетов.

В коридоре задержался у группы людей, стоявших перед картиной, добротно написанной неизвестным художником прямо на стене. Краски масляные, яркие.

Почти от пола возвышается выпуклость планеты, покрытой снегом. Пустыня. По ней с востока на запад к пограничному столбу, увязая в снегу и оставляя глубокий след, идет человек с тяжелым мешком на спине. Одет он в овчинную шубу. На ногах валенки с загибом чуть пониже колен. На голове малахай. Широкое усталое лицо чисто выбрито. С него стекают крупные капли пота.

Особое внимание привлекает мешок с заплатами. Одна из них наполовину оторвалась, и из дыры на снег струятся золотые монеты. Легко догадаться, что, прежде чем человек дойдет до пограничного столба, все золото вытечет из мешка.

Что хотел сказать этой картиной художник, обсуждали столпившиеся летчики. Одни полагали что на картине изображена ваша Земля, а человек — человечество, не умеющее использовать свое богатство, растрачивая его в войнах; другие в безбрежной снежной пустыне видели Россию, которую иностранцы грабили-грабили, но так и не ограбить ограбить.

— А зачем тогда вся Земля показана пустыней? — слышится вопрос. — Если люди не прекратят между собой раздоры и войны, Земля станет пустыней.

— А по-моему, в картине отображена очень глубокая идея, — говорит Лазарев. — На Земле главное — Человек. Все остальное — золото, пограничные столбы… — пустяк. Смотрите, как под золотом бедняга исходит потом. А если бы он по Земле шел без этого мешка…

Вдруг весь гарнизон встряхнул мощный взрыв, за ним раздался второй, третий… Взрывы, один перекрывая другой, слились в сплошной оглушительный гул, вой и треск. Земля, небо, дома — все судорожно забилось, затряслось, засверкали зарницы, огонь, точно где-то совсем рядом началось извержение вулкана.

Первое, что мне пришло в голову: диверсанты взорвали склад авиабомб. Противник, отступая, оставляет специальные группы для шпионажа и диверсий. Недавно в городе Бердичеве ими было убито 15 человек военных и сожжен склад горючего. Кто-то в окно увидел промелькнувший силуэт самолета и крикнул:

— Бомбят!

Все выскочили на улицу. Погода за несколько минут, словно по заказу врага изменилась. Похолодало.

На западе багрянцем озарилось небо. Видимость улучшилась. Правда, не настолько, чтобы могли свободно, взлететь наши дежурные истребители, но хорошо подготовленные экипажи бомбардировщиков могли действовать с бреющего полета. И противник ловко этим воспользовался.

Зловещая тень вражеского бомбардировщика Хейнкеля-111 маячила над аэродромом. Он уже сбросил свой груз и теперь, уходя к кровавому закату, поливал из пушек и пулеметов аэродром. Вдогонку ему робко, словно только для обозначения, что здесь еще не забыли про войну, тянулись две-три огненные нити трассирующих пуль. А ведь у нас имеется более трех десятков зенитных пулеметов и пушек. Этого вполне достаточно, чтобы «хейнкеля» — эту неуклюжую громадину — снять, как только он показался у аэродрома.

Бомбардировщик с длинными крыльями и пузатой тушей казался каким-то страшным, дышащим огнем драконом. На наших глазах он плавно, неторопливо поднял свой толстый нос и скрылся в редеющих облаках.

Над аэродромом выросли столбы из земли и копоти. Расползаясь, они принимали грибовидную форму. Из одного ангара, словно под напором, треща и развеваясь, вылетали с клубами черного дыма красные лоскутья. Вскоре внутренний взрыв развалил ангар, и он запылал костром. Там, где стояли наши самолеты, развевалось несколько ярких факелов.

Нечего сказать, враг «поздравил» нас с наступающим праздником. Из-за беспечности расчетов зенитных пушек и пулеметов мы потеряли три самолета и пять автомашин с бензином, четырнадцать истребителей и штурмовиков повреждено. Есть убитые и раненые.

В начавшейся суматохе командиру полка было не до утверждения плана полетов.

На другой день погода была хорошей. Воронки от бомб — следы «хейнкеля» — часам к десяти заделали и начали летать. Правда, на фронт ходили мало, зато молодые летчики, точно оперившиеся птенцы, непрерывно резвились над аэродромом, укрепляя свои отросшие крылья.

Сейчас очередь летать Максиму Лихолату. Парню двадцать два года. Невысокий, застенчивый, мечтательный и чуточку, как это иногда бывает с мечтательными людьми, замкнут. К нам прибыл уже давно, в начале боев за Днепр. Родом из-под Киева, комсомолец, он в душе давно рвался в бой за родной город. При первом проверочном полете поволновался и сплоховал, допустив много ошибок, а время было горячее. Оно не позволило поверяющему понять психологию летчика и правильно оценить его ошибки. Он заключил: Лихолат по сравнению с другими подготовлен слабо. Нуждается в дополнительной тренировке. Но командирам было не до отстающих, и летчик был вынужден тоскливо и с завистью только смотреть на уходящих в бой товарищей.

Полк перелетел в Киев, а Максим так и не получил боевого крещения. Потом начались осенние дожди, капризная зима. Его опасались посылать в полет в неустойчивую погоду. Все это угнетало человека, он потерял уверенность в своих: силах и пал духом. От комсорга полка Нади Парыгиной не ускользнула его подавленность. Она н] долгу службы частенько беседовала с ним, и парень поднял голову. v Надя — девушка крупная, с пышными русыми волосами. В больших светлых глазах дружелюбно соседствовали и грустинка и: озорной огонек. Общительная и веселая. Ее любили з полку, но она никому не отдавала предпочтения.