Небо истребителя - Ворожейкин Арсений Васильевич - Страница 73

— С самолетом все в порядке. Домов сел нормально. Только вылезти из кабины уже не мог.

Погода стояла по-мартовски хмурая, сырая, а у меня на душе было хмуро и тоскливо. В госпитале сначала мы переговорили с лечащим врачом. Тот пожимал плечами и ничего определенного не мог сказать. Сообщил только:

— Появились пролежни. Ему пока нужно лежать на спине.

— А боли есть?

— Болей нет. И рентген никаких отклонений от нормы не показал. После всех анализов появилась мысль о симуляции.

— Какая глупость! — не удержался я. — Его лечить надо, а вы…

— Впрочем, больной начал самолечение. Сестра заглянула в палату, а он ползает по полу на руках. Пришлось перевести его в двухместную палату.

Как понятны мне эти действия Домахи! Смелый и хваткий, он не терпит неясностей в жизни, старается физическими упражнениями перехитрить болезнь.

Время приближалось к ужину, когда мы вошли в палату к Домахе, Он сидел в кресле и выжимался на руках. На висках русые волосы побелели, летное происшествие сильно его потрясло, отметил я. Увидев меня, Домов воскликнул:

— Арсен! Опять проверять меня будешь? — и расслабленно опустился в кресло. — Но теперь я стал размазней и летать не могу. — Однако, когда мы обнялись, Домаха так крепко стиснул меня, что я приподнял его и, опустив на ноги, сказал:

— Стой!

— Только держи.

Домаха начал приседать, ноги его подогнулись, и он расслабленно опустился на прежнее место. Несколько секунд посидев, он попросил:

— Еще раз подними.

После нескольких приседаний вмешался врач:

— Хватит, друзья, физкультуры. Давайте поговорим.

Рассказ Домова был коротким. Он в тот день летел по маршруту, но при подходе к аэродрому, чтобы быстрее потерять высоту, ввел МиГ-15 в переворот. На выводе машина неожиданно заартачилась. Он поднатужился, но она на усилия не реагировала, наоборот, стала еще больше опускать нос. Летчик почувствовал недоброе и так рванул ручку на вывод из пикирования, что у него будто чем-то обожгло ноги, глаза заволокла темень. Не видя ничего, он тянул и тянул самолет на вывод, пока не почувствовал, что самолет выходит из пикирования.

— Высота в этот момент у меня была около ста метров, — сказал Домов,

Некоторое время мы все молчали, обдумывая, что же случилось с машиной и почему у Домова отнялись ноги. Молчание нарушил летчик-испытатель Седов:

— Причина мне ясна. Реактивные самолеты отличаются от поршневых не только стреловидностью крыла, но и новыми аэродинамическими качествами. Слабо еще изучено такое явление, как засасывание. Оно возникает, когда летчик превышает допустимо максимальную скорость. Рули теряют эффективность. — И, взглянув на Домова, спросил: — Какую вы скорость держали на выводе из переворота?

— Мне уже было не до приборов, я боялся, что самолет не выйдет из пикирования.

— Летчик не должен создавать себе безвыходных положений, а вы создали. Истинная скорость перешагнула за допустимую. А почему? Как вы сами оцениваете свою ошибку? Ее причина?

— Причина одна: хотел побыстрее сесть.

— И только чудом вывели самолет, — уточнил испытатель. — И то лишь потому, что применили огромную силу.

— Больше, чем было в руках, — оживился Домов. — Я ногами уперся в педали и рванул ручку так, что в глазах потемнело…

Наступила пауза.

Я взглянул на Домова:

— В Москве, в Сокольниках, есть специальный медицинский научно-исследовательский институт. Врачи с учеными степенями. Надо тебя вызвать туда. Там — наука.

Все со мной согласились и, распрощавшись с больными, вышли. Я задержался:

— Домаха, ты сидеть в кресле не устал?

— Есть чуточку. Надо прилечь. — Держась за кресло руками, он спустился на пол и добрался до кровати. — Ну как, правильно я использую методику передвижения пресмыкающихся?

Я рассмеялся. Хотелось поговорить еще, но меня ждал Седов, чтобы съездить на аэродром и посмотреть самолет. Уходя из палаты, видел, как у Кости задергалось правое ухо. Значит, нервная система у него в порядке. Но почему же отнялись ноги?

Не успел я доложить о результатах одного расследования, как назрела другая командировка. Вызвав меня, начальник управления сказал:

— В истребительной дивизии при воздушном хулиганстве на самолете По-втором разбился капитан Григорий Карпенко. Нужно немедленно вылететь на место и расследовать катастрофу.

— Слушаюсь, — ответил я. — Но для объективной оценки катастрофы со мной должен быть инженер.

— Зачем? Причина катастрофы ясна — воздушное хулиганство.

— Если ясна, зачем лететь мне?

— Расследовать катастрофу и сделать окончательный вывод может только командующий воздушной армией. В Румынии у нас такой армии нет. Ее функции должны взять на себя мы.

— А кто сообщил о катастрофе и сделал вывод, что она произошла из-за хулиганства?

— Шифровку подписал командующий механизированным объединением. А почему вы этим интересуетесь? Не верите, что могло быть воздушное хулиганство?

— Сомневаюсь в компетентности подписавших шифровку. Скорее всего, вывод сделал командир авиадивизии, а командарм сообщил.

— Может быть, — согласился генерал. — Поэтому расследование этого чрезвычайного происшествия надо произвести объективно.

В Бухаресте я представился командующему наземными войсками. Генерал-лейтенант говорил возмущенно:

— До коих пор в авиации не будет порядка? В этом случае все ясно — отчаянное хулиганство. Тут и копаться особенно нечего.

— А причина отчаянности? Летчик воевал. Имеет три боевых ордена. Познал, почем фунт лиха. Такой ни с того в и с сего хулиганить не будет.

— Зазнался. Такие о жизни мало думают, на людях любят покрасоваться. Шли как раз полеты, и он этот кордебалет устроил прямо над аэродромом.

— Над аэродромом?! — невольно вырвалось у меня.

— Вот именно! Я и говорю, что такие молодчики любят покрасоваться на людях.

Вспомнилось аналогичное происшествие в Белоруссии в 1946 году. Тогда на По-2 начал хулиганить боевой летчик-истребитель Георгий Банков. Он был здоровяком и по характеру непоседой. На истребителях пилотировал всегда с огоньком. А тут час летит, другой. Захотелось размяться. Взял у молодого летчика управление в свои руки, начал выделывать выкрутасы, не рассчитал, задел крылом за дерево. Но это было вдали от людских глаз. Здесь же летчик вздумал куролесить на виду у всех, создавая помеху летающим. Это настораживало меня.