Рукопись Платона - Воронин Андрей Николаевич - Страница 73

— Бог мой, герр Пауль! — воскликнула княжна, от изумления на миг забыв о собственных бедах. — Но ведь книга Сократа — это же просто миф!

— По-русски говорите, юродивые! — рыкнул возле дверей Ерема.

Повернув голову, княжна увидела, что одноухий возится с последним из своих товарищей, старательно складывая ему руки на груди. Левая рука все время соскальзывала, мягко стукаясь о каменный пол, и Ерема терпеливо возвращал ее на место, как будто от этого что-то зависело.

— Библиотека Ивана Грозного тоже считалась мифом, — по-русски огрызнулся Хесс, продолжая рыться в сундуке, — однако же вот она, перед вами!

— Маловато для царской библиотеки, — насмешливо заметила княжна. — Вы что, слепой? Моя и то больше.

— Ну так ведь вы не Иван Грозный, — донеслось из сундука. — Тот, по слухам, вовсе был неграмотен. И вообще, фройляйн, на вашем месте я бы лучше помолился.

Ерема наконец отчаялся привести последнего покойника в надлежащий, по его мнению, вид и распрямился, вынув из ножен устрашающего вида тесак. Это была та самая сцена, которую княжна видела во сне, и Марии Андреевне стоило огромного труда не зажмуриться при виде острой стали.

— Готовься, сиятельство, — сказал одноухий и высунул голову в коридор, чтобы по привычке проверить, все ли в порядке.

Послышался короткий шелестящий свист, за которым последовал тупой удар. Тело Еремы на мгновение окаменело, а потом колени его подломились, и оно с шумом упало на пол. Крик ужаса замер в груди княжны, когда она увидела кровавый обрубок, торчавший на том месте, где секунду назад была косматая голова одноухого.

Из черного прямоугольника, обозначавшего дверь, медленно выступила какая-то высокая, с головы до пят закутанная в просторный плащ фигура. Это бесшумное появление было неторопливым и жутким, как будто в каземат входила сама Смерть. Низко надвинутая шляпа с обвисшими полями скрывала лицо незнакомца; в его опущенной руке, отражая свет фонаря, оранжево блестела обнаженная сабля, изогнутое лезвие которой было обильно испачкано чем-то черным.

Расширенными от ужаса глазами княжна наблюдала за тем, как ее спаситель неторопливо входил в каземат. При виде этой задрапированной в темную ткань фигуры Мария Андреевна поневоле усомнилась в том, что речь идет о спасении; скорее уж это был финальный выход на сцену героя, чье присутствие только подразумевалось, а теперь из тайного наконец-то сделалось явным. Княжна понимала, что видит перед собою ответ на самый последний вопрос, коими так изобиловала эта кровавая история.

— Доннерветтер, и это не то! — с отвращением воскликнул иезуит, ничего не видевший, кроме огромного сундука со старыми рукописными книгами. — Неужели они украли книгу, эти варвары?

Мрачная фигура в дверях неторопливо обернулась на этот вздорный возглас, и княжна с леденящим ужасом увидела, как окровавленный клинок начал медленно подниматься. Рука, сжимавшая рукоять сабли, была обтянута потертой замшевой перчаткой. Княжна видела пыль, осевшую на потрепанных кавалерийских сапогах незнакомца и на свисавших рваной бахромой полах его плаща, но, несмотря на эти мелкие бытовые детали, в фигуре пришельца ей все равно чудилось что-то нечеловеческое.

Иезуит тем временем выбрался из сундука, откуда до сих пор торчал только его круглый объемистый зад, и задумчиво уставился в пространство перед собою, как будто ожидая оттуда подсказки. Между тем окровавленная сабля поднималась все выше; княжна хотела крикнуть, но не могла, а потом и желание кричать пропало, сменившись тупым безразличием: в конце концов, иезуит заслуживал подобного конца.

Закутанная в плащ фигура сделала осторожный, крадущийся шаг вперед. Под подошвой пыльного кавалерийского сапога пронзительно скрежетнула кирпичная крошка; герр Пауль резко обернулся, вскрикнул и с неожиданным проворством вскинул свой уродливый пистолет. Сабля оранжевой молнией сверкнула в полумраке каземата, описав стремительную огненную дугу; грянул выстрел, каземат заволокло дымом, и в дыму раздался отчаянный вопль боли и ужаса.

Дым сразу рассеялся, и княжна увидела герра Пауля, который, стоя на коленях и низко склонив голову, сжимал левой рукой обрубок правой, из которого толчками била темная кровь. Отрубленная кисть лежала на полу, и из правого ствола зажатого в ней пистолета все еще тек ленивый дымок.

— О, шайзе! — простонал герр Пауль.

Это были его последние слова, заменившие иезуиту молитву. Сабля вновь взлетела и опустилась со свистом, какой издают рассекающие воздух крылья стрижа, и клинок с хрустом впился в подставленную шею герра Пауля. Несколько теплых капель упали на лицо княжны. Она содрогнулась, уверенная, что вот-вот лишится чувств. Она ничего так не хотела сейчас, как лишиться чувств, но почему-то, несмотря ни на что, оставалась в сознании и видела все, что творилось вокруг нее.

Незнакомец наклонился, чтобы поднять сбитую пулей иезуита шляпу. Когда он выпрямился, его лицо попало в полосу света от фонаря, и, увидев это слегка изможденное, но все еще красивое черноусое лицо, княжна вскрикнула и наконец-то лишилась чувств.

— Пся крэв, — проворчал незнакомец, вынимая из-под плаща сигару и прикуривая от фонаря.

Он выпрямился, отряхнул испачканную шляпу, нахлобучил ее на голову и задумчиво поиграл саблей, стоя над связанной, лежащей без сознания княжной.

— Нет, — сказал он наконец. — Нет, холера ясна, так не пойдет. Сначала нужно поговорить.

С этими словами он снова наклонился, вытер клинок об одежду герра Пауля, с лязгом бросил его в ножны и широким шагом покинул каземат, дымя зажатой в зубах сигарой и на ходу выпрастывая из-под плаща оба пистолета.

Глава 16

Услышав глухой хлопок пистолетного выстрела и жуткий вопль, от которого по всему подземелью пошли замогильные отголоски, Хрунов слегка насторожился, но тут же пожал плечами и расслабился: эти звуки, вернее всего, означали бесславный конец иезуита, а вместе с ним и проклятой княжны. Поручик по-прежнему не чувствовал никакого душевного подъема: ну покончил с княжной, ну нашел золото... Он очень надеялся, что радость придет с первым глотком шампанского, выпитым на мраморной террасе белого дворца в незнакомом приморском городе, но в глубине души подозревал, что и тогда она не будет полной. Сбывшаяся мечта скучна, мы все это знаем, но упорно обманываем себя, бредя от одной мечты к другой, разочаровываясь и тут же выдумывая себе новую недосягаемую цель, потому что иначе нельзя жить.

Часы показывали три четверти первого. «Сволочь Ерема, — подумал Хрунов. — Сколько можно возиться с девчонкой? Эстет, так его раз так, любитель острых ощущений... Странно, почему она не кричит? Гордая... Впрочем, против настоящей боли не поможет никакая гордость».

Он покосился на сундуки, содержавшие в себе его будущее состояние — нет, просто его будущее, — спрятал в карман часы и медленно встал. Время шло, и мысли о приближающемся рассвете, а также о княжне, которая почему-то не кричала, моля о пощаде, беспокоили его все сильнее. Наконец Хрунов решился пойти и проверить все самолично, а заодно и поторопить замешкавшегося Ерему — что он себе думает, упырь одноухий? Утро скоро, а он развлекается...

Светя себе фонарем, он дошел до первого поворота и тут услышал шаги. Шаги гулко звучали в темноте, отдаваясь под низкими сводами; они приближались, но, сколько поручик ни вглядывался во тьму коридора, ему так и не удалось разглядеть ни малейшего проблеска света.

— Ерема, — позвал Хрунов, как можно дальше вытягивая перед собою руку с фонарем, — ты, что ли?

Никто не отозвался, но шаги зазвучали увереннее, тверже и... быстрее. Хрунов почувствовал, как в такт этим шагам из черного жерла коридора на него толчками накатывает замогильная жуть. Обладатель этой гулкой поступи словно гнал перед собою кровавых призраков прошлого.

— Ерема, брось дурака валять, — сказал Хрунов и попятился, вдруг преисполнившись уверенности, что из глубины коридора к нему приближается кто угодно, но только не одноухий бородач.