Рукопись Платона - Воронин Андрей Николаевич - Страница 40

— Майн готт, натюрлих! Конечно же, да! С удовольствием! Я готов, фройляйн Мария. Вы можете прямо сейчас послать прислугу в лавку за всем необходимым. Для начала нам понадобятся карандаши, бумага и специальный уголь, именуемый сангиною.

Княжна снова блеснула яркой улыбкой.

— Вы недооцениваете меня, Павел Францевич, — сказала она. — Все давно готово, дело только за вами.

— О майн готт! — воскликнул немец. — О такой ученице можно только мечтать! Признаюсь, мне не терпится приступить к делу.

— Мне тоже, — не покривив душой, сказала княжна. — Но сперва давайте закончим завтрак.

— О да, — с важным видом кивнул герр Пауль. — Плотный завтрак — наилучшая основа для любого начинания.

Он держался так просто и естественно, что княжна устыдилась собственных подозрений. Однако у нее имелся отличный способ проверить правдивость и искренность немца, не задев при этом его чувств. Как только с завтраком было покончено, Мария Андреевна принялась методично осуществлять свой план.

Она проводила немца в просторную, хорошо освещенную комнату во втором этаже — ту самую, которую она еще до знакомства с герром Паулем Хессом планировала отвести под студию. Здесь действительно имелось все необходимое для занятий рисунком, и не только: войдя сюда, немец первым делом увидел у стены напротив окна мольберт, на котором стоял подрамник с натянутым на него и уже загрунтованным холстом. Рядом на подставке стоял поясной портрет пожилого сухощавого человека в генеральском мундире, усеянном орденскими звездами. Твердое, волевое лицо этого человека обнаруживало черты фамильного сходства с обликом княжны, из чего следовало, что изображенный на портрете генерал есть покойный князь Александр Николаевич Вязмитинов. Здесь же стоял наготове лакированный ящик с красками; глиняный кувшин на полке щетинился кистями разнообразных форм и размеров; словом, если в этой студии чего-то и не хватало, так разве что художника.

Войдя в студию, Мария Андреевна сразу же повернулась лицом к своему гостю, чтобы не пропустить его первую реакцию. Ее предусмотрительность была немедля вознаграждена: при виде загрунтованного холста размером с хорошую кровать круглая физиономия немца на миг вытянулась, приобретя определенную продолговатость.

— Что с вами, Павел Францевич? — спросила княжна. — Я что-то не так сделала?

— Майн готт, я сражен наповал! — воскликнул немец. — Такая предусмотрительность! Такое знание предмета, к коему большинство людей проявляет лишь поверхностный интерес! Вы, верно, уже брали уроки?

— Увы, нет, — солгала княжна, которая не только брала уроки изобразительного искусства, но и весьма прилично рисовала. — Это может показаться странным, но здесь в моем образовании имеется явный пробел. Что же до оборудования студии, то я навела кое-какие справки и заранее заказала все необходимое, дабы попусту не тратить ваше драгоценное время.

— Подумать только! — покачал головой Хесс. — Вы, вероятно, понесли значительные расходы, и все это ради нескольких уроков, преподанных к тому же человеком, который не может с полным правом именоваться живописцем!

— Не скромничайте, Павел Францевич, — возразила княжна. — Ваши рисунки просто восхитительны, и я могу лишь мечтать о том, чтобы когда-нибудь достичь такого уровня мастерства. Что же до расходов, то я достаточно богата и могу позволить себе маленький каприз. Но, быть может, мы все-таки приступим к делу?

Немцу ничего не оставалось, как согласиться. Он объявил, что для начала хочет уяснить для себя уровень способностей ученицы, дабы впоследствии выработать наиболее подходящую методу обучения.

С этой целью он довольно долго сооружал на столе натюрморт, состоявший из кувшина с кистями, полотенца, блюда и нескольких принесенных прислугою фруктов. Подобное начало обучения показалась княжне довольно странным; еще более странным показался ей результат продолжительных усилий немца, более напоминавший груду беспорядочно набросанных предметов, чем модель для академического натюрморта. Однако высказывать своего удивления вслух она не стала и подошла к мольберту, старательно сохраняя на лице выражение самого прилежного рвения.

Хесс вручил ей карандаш и велел рисовать. Княжна с трудом, но все-таки удержалась от недоуменного вопроса: герр Пауль ухитрился поставить ее против яркого света, так что вместо сооруженного им натюрморта Мария Андреевна видела только темное пятно неопределенных очертаний, окруженное слепящим ореолом.

— Как рисовать? — спросила она. — Ведь я не умею!

— Просто рисуйте то, что видите, — ответил немец. — Вы убедитесь, что это вовсе не сложно.

Следуя его совету, княжна принялась пачкать бумагу, не утруждая себя такими мелочами, как построение и соблюдение пропорций. В глазах воспитанника Дюссельдорфской академии художеств подобный подход к рисунку должен был выглядеть кощунственным. Начав с левого верхнего утла листа, княжна принялась губить рисунок так старательно, что уже через десять минут ей стало ясно: теперь сделанного не исправишь даже при самом горячем желании. Того, что она сотворила при помощи обычного свинцового карандаша, не переделал бы даже великий Леонардо; герр Пауль при этом выглядел довольным и подбадривал ее одобрительными замечаниями.

— Недурно, — заявил он через полтора часа, глядя на густо замаранный лист бумаги, в левой половине которого красовалось нечто, на первый взгляд напоминавшее груду кухонной утвари вперемежку с головешками. Торчавшие из кувшина кисти, будучи изображенными княжною, сделались похожи на растопыренные, скрюченные в предсмертной агонии, обугленные крысиные лапки; кривой овал поставленного на ребро блюда смахивал на выход из барсучьей норы, а густо и неряшливо заштрихованный кувшин получился таким кривобоким, что напоминал запечатленную в профиль арапку, пребывающую на девятом месяце беременности.

— Правда? — из последних сил сдерживая душивший ее смех, доверчиво спросила княжна. — А по-моему, что-то не так. Ведь непохоже!

Руки у нее по локоть были выпачканы графитовой пылью и углем, на лбу и правой щеке темнели параллельные полосы, оставленные грязными пальцами, и, поймав свое отражение в висевшем на стене зеркале, Мария Андреевна еда не прыснула: ей показалось, что она похожа на трубочиста.

— Вы слишком строги к себе, фройляйн Мария, — назидательно объявил немец. — Ведь это первая попытка, и, поверьте, весьма удачная. Разумеется, выставлять ваше произведение в Дрезденской галерее еще рано, но показать его друзьям и знакомым я бы не постеснялся. Тут есть кое-какие мелкие недочеты, но они вполне допустимы в ученической работе, особенно в первой работе...

— И все-таки, Павел Францевич, — сказала княжна, молитвенно складывая перед собою грязные руки, — я бы очень просила вас слегка поправить этот рисунок. Пусть я тщеславна, но мне бы не хотелось, чтобы мои гости видели те недочеты, о коих вы столь снисходительно упомянули.

— А! — понимающе воскликнул немец. — Натюрлих! Желание быть совершенной во всем вполне простительно для столь очаровательной особы, как вы, фройляйн Мария. Айн момент!

С этими словами он схватил карандаш и, склонившись над рисунком княжны, принялся с воодушевлением поправлять кривобокий кувшин. В результате его вдохновенных усилий беременная арапка с крысиными лапками на голове приобрела большой вислый зад, а Мария Андреевна убедилась, что герр Пауль либо никогда не держал в руках карандаша, либо работает в весьма оригинальной, присущей только ему одному манере.

— Так лучше, не правда ли? — спросил герр Пауль, отступая от мольберта и окидывая критическим взором жалкие плоды своего и княжны совместного творчества.

— О, много лучше! — радостно воскликнула княжна, не в силах понять, что на самом деле происходит. Хесс и впрямь не замечал очевидных вещей или считал ее полною дурою; в любом случае учитель из него был как из бутылки молоток.

Взяв это обстоятельство на заметку, Мария Андреевна горячо поблагодарила немца за урок и отправилась умываться, прихватив с собою свой так называемый рисунок. Хесс остался в студии, заявив, что, быть может, попытается начать работу над портретом.