Убийство в стиле ретро - Володарская Ольга Геннадьевна - Страница 32

Часть III

Где зарыта собака?

День первый

Аня проснулась поздно. Но при этом чувствовала себя далеко не отдохнувшей, скорее напротив: измученной, разбитой, квелой и безумно несчастной. Раньше с ней такого не бывало, хотя, видит бог, она не раз страдала от недосыпа и частенько вставала с дурным настроением, но чтоб с самого утра хотелось умереть – это что-то новенькое, ибо всю сознательную жизнь желание уйти из этого мира появлялось на ночь глядя…

Когда Аня поднялась с новых бязевых простыней, часы показывали одиннадцать. Для завтрака поздно, для обеда рано, придется ограничиться крепким чаем, тем более есть совсем не хочется.

Еле передвигая ноги, Аня побрела в кухню. Там включила чайник, достала из шкафчика чашку с веселой мордочкой (сейчас она почему-то не казалась такой уж веселой), села на табурет, замерла. Пока вода закипала, пыталась думать о хорошем, например о бабусе, но мысли-предательницы с одной старой женщины перескакивали на другую, лежащую в луже собственной крови, с торчащим из груди кухонным ножом, и от этих воспоминаний становилось еще хуже.

Когда чайник согрел воду, ознаменовав завершение своей работы громким щелчком, в дверь позвонили.

– Никого нет дома! – прокричала Аня, не двигаясь с места, а потом еще добавила, позаимствовав фразу у кого-то из героев низкопробных боевиков: – Кто бы ты ни был, катись к черту!

Но некто за дверью не внял Аниным приказам, позвонил еще, более настойчиво.

Пришлось открывать.

К Аниному ужасу на пороге квартиры стоял Петр.

– Ой, – пискнула Аня, прячась за дверь. – А я неодета…

Неодета – не то слово, потому что в принципе она была одета в халат, но зато в какой! Фланелевое рубище с прорехой на плече и оторванным карманом, не халат – стыдоба!

– Я звонил вам на мобильный, чтобы предупредить о своем приезде, – поспешно проговорил Петр, отводя глаза, – но вы не отвечали…

– Я сейчас, минутку…

Аня метнулась в комнату, скинула рубище, влезла в джинсы, рывком надела на себя футболку, наскоро расчесала волосы и, горько сожалея о трехсотрублевой помаде, оставленной в кармане куртки, вернулась в прихожую.

– Входите, – пригласила она Петра, широко распахивая дверь. – Сейчас чай будем пить…

– Аня, – прервал ее он, – на чай нет времени…

– Что-то случилось? – встревожилась она.

– Нет, не беспокойтесь… В смысле, ничего страшного… – И в доказательство своей правдивости проникновенно заглянул ей в глаза, хотя до этого смотрел либо поверх ее плеча, либо на носки своих ботинок. – У меня для вас новость.

– Хорошая?

– Не знаю… – Он опять потупился. – Чтоб ответить на ваш вопрос, я должен задать свой.

– Ну так задавайте! – нетерпеливо воскликнула Аня.

Петр еще несколько секунд молчал, хмуря брови, потом все же спросил:

– Вы действительно хотите знать правду о своем рождении?

– Конечно, но почему вы…

– Вы на самом деле мечтаете познакомиться со своей настоящей матерью?

– Значит, я была права, и Шура Железнова меня не рожала! – вырвалось у Ани.

В ответ на ее реплику он лишь дернул ртом, и было неясно, что означала эта гримаса – то ли утверждение, то ли отрицание, то ли нетерпение. Скорее последнее, потому что Петр тут же продолжил допрос:

– Так вы уверены, что вам нужна правда? Даже если она будет горькой?

– Да что вы меня стращаете? – возмутилась Аня.

– Ответьте.

– Да, да, да! Я хочу знать правду, хочу познакомиться со своей настоящей матерью…

– И вы не подумали о том, что ваша настоящая мать может оказаться, например, преступницей? Или не совсем здоровым человеком, проще – инвалидом?

– С чего бы это?

– Вдруг Элеонора Георгиевна отказалась от дочери неспроста? Быть может, она решилась отдать ее на воспитание только после того, как узнала о ней что-то нелицеприятное…

– Что можно узнать нелицеприятное о новорожденном?

– Наверное, я неправильно выразился. Я хотел сказать, что Элеонора Георгиевна отказалась от своего ребенка, узнав, что он, например, неизлечимо болен, многие роженицы оставляют детей-инвалидов в роддомах…

– Вы знаете что-то конкретное? – осенило Аню. – Знаете, но боитесь мне сказать? Только я не поняла – преступница она или инвалид? А может, малолетняя наркоманка? Или маньячка?

– Не говорите глупостей!

– А вы перестаньте ходить вокруг да около! – вспылила она.

– Я должен быть уверен…

– Говорите! – почти приказала Аня.

И он подчинился:

– Кажется, я нашел незаконнорожденную дочь Элеоноры Георгиевны.

– Она в тюрьме?

– Нет, с чего вы взяли?

– Просто вы так долго меня готовили…

– Она не в тюрьме… Она не преступница и не наркоманка… Она инвалид.

– И где она живет?

– В подмосковном доме инвалидов.

– Что с ней?

– Я не имею представления, – честно признался Петр. – По телефону мне не стали объяснять… Но если мы поедем туда прямо сейчас, то узнаем через каких-то полтора-два часа…

– У нее ДЦП? – напряженно вглядываясь в лицо адвоката, спросила Аня, словно надеялась прочитать ответ в его голубых глазах.

– Я сомневаюсь, что женщина, больная церебральным параличом, смогла бы родить…

– У нее нет рук? Ног? Глаз?

– Аня, если вы сейчас же не соберетесь, то мы никуда не поедем – на ночь глядя нас не примут, – с едва сдерживаемым раздражением проговорил Петр.

– Я готова, – бросила она, срывая с вешалки пуховик. – Поехали.

Путь до первого этажа она преодолела за считанные секунды. Она неслась по ступенькам так, что длинноногий Петр насилу за ней поспевал. И к машине Аня подскочила первая, когда адвокат еще только выходил из подъезда, она уже нетерпеливо припрыгивала около передней дверки авто.

– Аня, когда я торопил вас, я не имел в виду что вы должны нестись, как на пожар, – осадил девушку Петр. – Спокойнее, пара минут нас не спасет…

Аня оставила его замечание без комментариев, молча села в машину и, расположившись на сиденье, уткнулась взглядом в окно, давая понять, что к разговорам не расположена.

Всю дорогу они молчали, Петр пытался с Аней пообщаться, но на все его вопросы она отвечала односложно, иногда невпопад, так что он быстро отстал. Зачем терзать девушку, если она хочет побыть наедине со своими мыслями?

А мысли в Аниной голове проносились с космической скоростью. Сначала она думала лишь о том, что время тянется очень медленно, и хотела побыстрее оказаться в доме инвалидов, потом начала волноваться: представляя долгожданную встречу с матерью, она страшно боялась, что встреча эта не оправдает ее ожиданий. Нет, Аню нисколько не заботило, что мать окажется безрукой или слепой (в конце концов, у ее мачехи был полный «боекомплект» конечностей, и что толку?), гораздо больше ее пугало, что женщина, увидев ее, страшно разочаруется, ведь ничего особо интересного она собой не представляет… Страшненькая, глуповатая, неуверенная в себе… Разве о таких детях мечтают родители?

…Когда они, наконец, подъехали к воротам интерната, Аня уже и не знала, стоило ли вообще сюда тащиться – за время пути она успела мысленно встретиться с мамой, разочаровать ее, сгореть со стыда и покончить жизнь самоубийством, отравившись снотворным.

– Ну что же вы? – спросил Петр, недоуменно глядя на вжавшуюся в сиденье клиентку. – Передумали?

– Нет, конечно, – не очень уверенно ответила Аня. – Просто собираюсь с духом…

– Соберетесь по дороге. Пойдемте.

И он первый вышел из машины.

Ане ничего не оставалось, как последовать за ним.

Интернат располагался на тихой улочке, ведущей к реке. Двухэтажное здание корпуса, обнесенное высоким забором, было очень красивым и старым, будто бы дореволюционным, скорее всего когда-то в нем жил какой-нибудь помещик – уж очень строение напоминало усадьбу киношного Обломова. Дом был окружен высоченными деревьями: вековыми липами, тополями, каштанами, наверняка летом здесь было просто чудесно.