Выбор воина - Витковский Алексей - Страница 66

К нему-то и вынесли ее ноги, сегодня сами выбиравшие путь для своей хозяйки. На берегу лежала деревянная колода. Ярина присела на нее и стала бездумно глядеть на медленные струи воды, тихонько несущие мимо мелкие веточки и сосновые иголки. На каменистом дне прозрачного ручья лежали затонувшие разлапистые коряги. Меж ними сновала рыбная мелочь, и Яра даже пожалела, что не взяла с собой хлебных крошек, чтобы покормить мальков.

Слабое журчание воды убаюкивало, но Ярину не клонило в сон. Наоборот, ей мнилось, что ручей протекает прямо сквозь ее уставшую душу, вымывая из нее тревоги и беды. Вычищает все темные уголки, оставляя после себя чистоту, ясность и покой… Нет, не зря она упросила брата отправить ее сюда, не зря согласился посадник. Здесь, казалось, сама Мать Сыра Земля взялась лечить ее и делает это лучше всякого знахаря. Добрые духи земли, воды и растений не оставят в беде, помогут, поддержат… Ярина почему-то ни на миг не усомнилась в том, что сейчас все они станут ее защищать и беречь, хотя сызмальства знала: и водяник и леший могут быть и злыми, и коварными…

Но ручей пел не об этом, унося горестные и печальные думы куда-то вдаль. Она представила, как ее печали, подобно опавшим осенним листьям, долго плывут по течению, потом вливаются в воды реки Ладожки, оттуда – в могучие струи Муть-реки, и та гонит их до самых волн Нево, а те поглощают и топят постылую тоску. Она опускается на дно и исчезает, быть может обратившись в камень. И Подводный Хозяин возьмет тот камень, да и положит в стену своего могучего дворца…

Вдруг ей почудилось, будто что-то изменилось вокруг. Нет, не треснула в лесу ветка, не грянул конский топот, и криков звериных тоже было не слышно. Тишина так и стояла, как несколько мгновений назад, но теперь она казалась мертвой. Будто замолк приветливый хозяин, настороженно глядя на внезапно вошедшего в дом странного чужака. От которого неизвестно чего ожидать…

Ярина медленно обернулась, нащупывая на поясе нож. И встретилась взглядом с волком. Серая остроухая морда в тени прибрежных кустов была бы почти незаметна, но острый «лунный» блеск в глазах зверя выдал его. «Снова весточка от Сигурни с Хагеном? – подумала Ярина. – Неужто опять случилось что?» Будто услышав ее мысль, бирюк бесшумно вытек из тени, и стало ясно: дело тут не в известиях от названой сестры. Глаза у волка оказались желтыми, будто кусочки янтаря, а не голубыми и зелеными, как у тех, что приносили известия ранее. Зверь остановился и, опустив лобастую голову к самой траве, исподлобья глянул Яре прямо в глаза. Она замерла, почему-то не в силах отвести взгляд, хоть и знала, что нельзя так смотреть: серый лесной охотник, как и домашний пес, может расценить прямой взгляд как угрозу. Волк издал глухое, утробное ворчание и принюхался. «А велик!» Серая с рыжинкой морда оказалась почти на одном уровне с лицом Ярины, сидевшей на колоде. «Матерый…»

Почему-то ей было совсем не страшно. Но не успела она понять – почему, как зверь бесшумно канул, растаяв среди лесных теней, будто и не было его вовсе. Ярина еще подумала, что не видела его спины, как если б волчище отступил, пятясь назад… И тут она услышала шорох травы позади себя и быстро обернулась, выхватив нож из чехла.

В пяти шагах от нее…

Отчего-то Ярина решила, что это свей. Не дан, не урманин – свей. Огромный: в плечах косая сажень, а ростом, пожалуй, даже повыше княжьего воеводы Василько. Сивая борода в каких-то темных потеках. Глаза прячутся под полумаской клепаного железного шлема – только белки едва заметны. Борода сивая, а дубленные морскими ветрами и солнцем щеки все ж выдают: не стар еще свей, ни морщинки на них. Плечи, закованные в чешуи брони, в руках – щит и секира. Все побитое, во вмятинах, только лезвие секиры блестит молодым месяцем. Ратился недавно? Огромен, а подошел-то неслышно… Где ж гридни-то?

И тут молнией-перуницей сверкнула мысль: «А не из тех ли он свеев, которых давеча в Нево побили?» И Ярине стало страшно. А ведь только что она чувствовала себя такой защищенной. Даже волка не испугалась. Но то зверь в своем настоящем облике… И как к месту припомнилась тут батюшкина присказка: «Нет в лесу зверя страшнее, чем чужой человек!»

А свей все стоял молчаливой глыбой ратного железа, и густая тень его тянулась к самым ногам Ярины… Но она вдруг с ужасом заметила, что он уже на шаг ближе, чем раньше. А затем сивая, грязная борода шевельнулась и глухой, низкий голос произнес, коверкая словенскую речь:

– Не ори, девка, все одно никто не услышит! А заорешь – заткну… И брось ножик-то. Не поможет он тебе…

«Живой не дамся!» Она сжала рукоять ножа и отступила к воде. Свей хохотнул и качнулся следом… и замер, будто запнулся.

– Фюльгья? – В его голосе послышались удивление и… Страх? Ярина не нашла в себе сил обернуться, но поняла, что враг заметил до сих пор таящегося у опушки волка. Она знала, что в Скандии так зовут духов-хранителей, являющихся человеку перед самой смертью в облике зверей или ужасных старух. Может, этот волк и есть фюльгья сивобородого свея?

Видимо, волк исчез, потому что враг тряхнул головой, будто прогоняя наваждение, и снова шагнул к Ярине… Но между ними, откуда ни возьмись, возник словно соткавшийся из воздуха Твёрд с обнаженным мечом в руке. Свей снова замер, но лишь на мгновение и, разглядев, что перед ним пусть оружный и в кольчуге, но отрок, рявкнул:

– Пш-шел, щеня! – а потом вдруг взревел: – Ты-ы?!!

Бьярни вспомнил это молодое лицо и бешеный взгляд светлых глаз из-под шлема. Они столкнулись в кровавой круговерти битвы, бушевавшей на пожарище поселения славянских бондэров.[102] Столкнулись через миг после того, как этот самый варяженок вырвал свой меч из тела отца Бьярни. Но Бьярни не успел тогда отомстить, втоптав в прах ненавистного убийцу. Варяги одолевали. Их было слишком много! И ему пришлось бежать сквозь лесной мрак, почти теряя сознание от бессильной ярости…

Он долго, как волк одиночка, бродил в безлюдной глуши и только сегодня вышел к дому, стоявшему на отшибе. В конюшне были лошади, и он мог бы уехать, но ненависть взяла свое. Он должен был очиститься! Убить, пролить кровь, чтобы отец, отправившийся в Вальхаллу, мог им гордиться. Он стал искать, и это не заняло много времени. Судя по количеству лошадей, здесь должно было быть не менее пяти человек. Бьярни хотел убить их всех. Он не боялся. Разве справятся бондэры, даже и впятером, с одним воином? Да еще таким, как он! Ослепленный ненавистью, Бьярни не заметил воинскую справу и седла, что были сложены в углу конюшни…

Девка сидела у ручья и о чем-то мечтала. Он подкрался к ней поближе, когда она отвлеклась на какой-то шорох. Остальные славяне куда-то пропали. Может, ушли на охоту? Но Бьярни был даже доволен. Сейчас он повеселится, а после этого распнет ее на воротах. И уж затем выследит остальных и прикончит!

А потом он увидел фюльгью…

Он не испугался, нет! И все же какой-то странный холод сковал его сердце. Смерть рыщет совсем рядом… Но разве не его предок сражался с троллями и мертвецами, разрывая курганы древних конунгов? Настоящего воина не остановят и десять духов! И тут будто из-под земли возник этот щенок! Великий Один! Ты видишь все, хоть у тебя и один глаз!

Бьярни понял, что ему дается шанс отомстить…

Всегорду выпало сторожить полуночную сторону. Ночи они с гриднями делили на четыре стражи, чтобы успевать выспаться. Днем Клёст следил за подходами к усадьбе с Заката, а Твёрд вызвался быть при Ярине Богдановне. Третьему из гридней – Юрку[103] по прозвищу Одолень – досталось стеречь восход и полудень вдоль берега Муть-реки. Юрк показался Всегорду парнем шустрым – под стать имени, а дело знающим отменно. Все трое гридней были лучшими из людей Твердислава, и Всегорду мнилось, что вчетвером-то они всяко сумеют уберечь сестру Ждана от опасностей. Клёст предупредил, что в этих местах нет разбойных ватажек, но всегда могут появиться залетные удальцы, потому что дорожка по Мути до Ильмень-озера и Новгорода проторенная. Купецких лодей да насадов идет множество, потому и охотников пощипать их немало. Посему и надо держать ухо востро. Да и о звере лесном забывать не следует…