Пешка - Виндж Джоан - Страница 149

— Прости, — сказала Аргентайн, глядя в землю.

Я рефлексивно кивнул, не разжимая побелевших от напряжения пальцев, вцепившихся в полы тяжелой кожаной куртки. У меня болела голова.

Аргентайн прислонилась к стене, изучая мое лицо.

— Я знаю, иногда симб как бы попадает в ловушку, зацикливается сам на себе, в своем мире…

Посасывая леденец, я уставился в пространство. Маленький конус света, внутри которого мы стояли, казался искусственным, хрупким, нереальным. Ночь окружала нас, наступала со всех сторон, и я был единственным, кто мог чувствовать это.

— …Я имею в виду, — продолжала Аргентайн, — что, когда ты открываешь новое измерение, хочется не упустить его, просочиться поглубже. И не хочешь оттуда выходить. Погружаешься как бы в забытье, понимаешь?

Я промолчал, почти ее не слушая, надеясь, что она уйдет.

Аргентайн не уходила.

— Всю жизнь, — говорила она, — во мне жило то, что открылось сегодня.

Тут я все-таки взглянул на Аргентайн, почувствовав, что ей нужен мой взгляд.

— Когда я слышу чье-то имя, то чувствую цвет. Иногда музыка вызывает у меня видения мест, где я никогда не была, или заставляет вспоминать то, что никогда не происходило, и кажется, будто это произошло только вчера. И всегда у всего есть настроение — у цвета, у моря или песни. Но оно связано не с самим цветом, морем или песней и не с моим к ним отношением. Оно особое, как душа. Оно живет внутри меня, разговаривает со мной. Но, что бы я ни делала, даже в симбе, мне никогда не удается заставить людей почувствовать его. Всю жизнь я пытаюсь открыть его людям. А потом появился ты — и смог. — Аргентайн одной рукой схватила меня за куртку. — И теперь ты не можешь вот так просто остановиться. Я знаю: ты не за этим пришел. Знаю, что для тебя важно. Но тебе было хорошо. Я знаю, было. Возможно, ты нуждаешься именно в этом. — Теперь Аргентайн схватила меня за грудки уже обеими руками.

Я шагнул вперед, прижал ее всем своим телом к холодной кирпичной стене. И, найдя ртом ее губы, сжимая ладонями ее лицо, поцеловал, теряясь в серебряных волосах.

Она сопротивлялась лишь мгновение, и то большей частью от неожиданности. Но потом ее тело как-то обмякло, словно из него вынули все кости. Аргентайн обняла меня, с силой прижимая к себе, — у меня даже спина заболела. Ее влажные губы накрыли мои, и правда о том, в чем на самом деле мы оба нуждались, протаранила, как тяжелый снаряд, наши головы.

Потом я помню только, как мы очутились в ее комнате, лежащими поперек кровати. Мы даже не стали раздеваться полностью. Аргентайн была готова, и я оказался внутри нее прежде, чем понял, что происходит. И я начал двигаться, и Аргентайн поняла тоже, подаваясь всею собой мне навстречу, пока наконец между нами не осталось ничего, кроме самого ощущения. Накал единения был до отчаяния безумен, и мы почти забыли о своих телах.

Я перекатился на бок и лег без движения. Мне казалось, что я никогда уже не пошевелюсь. Аргентайн лежала рядом и молчала, глядя в потолок и не видя его за разноцветной дымкой слабого света, просачивающегося в комнату с улицы. Полежав так с минуту, она приподнялась на локте, и, заглянув мне в глаза, улыбнулась. Потом, поцеловав свой палец, провела им по моей щеке. А потом медленно начала раздевать меня. Я слишком устал и не мог сопротивляться. Когда я лежал уже полностью обнаженный, Аргентайн так же медленно разделась сама. И я увидел ее тело, желание увидеть которое пряталось в моем подсознании с того первого вечера в Пургатории. И я не был разочарован.

Аргентайн легла на меня, накрывая губами мои губы.

— Аргентайн… Я не могу, — прошептал я.

— Не волнуйся. — Она снова поцеловала меня. — Все в порядке.

Мягкие теплые губы коснулись моего лица, закрывая поцелуями веки, заскользили, кружа и замирая по дороге, к уху, где горячий язык обследовал каждую канавку; потом спустились ниже — на шею, на грудь. Аргентайн перекатила меня на живот, раздвинула мне ноги и медленно опустилась на колени, а ее легкие, как крылья бабочки, пальцы бережно исследовали каждый сантиметр спины, забирались в каждую ямку на позвоночнике, ласково и настойчиво. «Будешь», — прошептала Аргентайн, и я почувствовал в паху легкое, но жгучее прикосновение. Руки Аргентайн знали то, чего ни одна из моих прежних женщин не знала. И каждое их движение накручивало и накручивало во мне пружину. Я отдался на волю теплого, настойчивого ритма ее терпеливого желания и почувствовал, что оживаю опять, что с каждым ее прикосновением в меня вливается все больше и больше силы.

— Откуда у тебя эта татуировка? — тихо рассмеявшись, спросила Аргентайн, массируя мне бедро.

— Не помню, — пробормотал я, она снова рассмеялась и поцеловала ее.

Я перевернулся на спину, покоряясь движению ее настойчивых пальцев, и, открыв глаза, я с изумлением воззрился на то, что поднималось в паху, точно перст указующий. Аргентайн улыбнулась, приподнялась и с дрожащим вздохом опустилась на мои бедра. Наклонившись вперед, касаясь сосками моей груди, она приникла губами к моим губам.

— Я хочу знать, как это чувствует мужчина, — прошептала она, начиная медленно покачиваться. — Дай почувствовать, что чувствуешь ты…

И внутри ее не было никакого страха. Аргентайн — не Ласуль: ее мозг, как и тело, раскрылся навстречу мне, тянулся ко мне, желая испытать еще одно, незнакомое переживание, которому, как верила Аргентайн, уже не суждено было исполниться при ее жизни.

Я вошел в мозг Аргентайн и, подталкиваемый ее желанием, проникал все глубже и глубже. И в тело ее я проникал все глубже и глубже, водя дрожащими пальцами по серебряной коже, истекающим томлением соскам, по животу, вжимаясь бедрами в теплое влажное лоно, скрывающее тайну. Я влил в ее чувства все: мое вожделение, мягкость и упругость ее тела, пронзительно-сладкое напряжение каждого нерва во мне. Но, приняв в себя этот поток, Аргентайн и сама чувствовала то, что чувствует женщина, и отсылала обратно в меня эхо своего наслаждения, эхо нашего наслаждения, удваивая, учетверяя, удесятеряя его. Ее возбуждение, медленно нарастая, закручивалось напряженной спиралью, вихревой воронкой — там, где наши тела сплавились вместе. И жар поднимался во мне. И каждое прикосновение и движение накручивало еще один виток. Я хотел, чтобы это длилось и длилось, и, почти уже достигнув конца, я не достигал его… но Аргентайн не могла ждать — внутри нее точно спустили курок — и возбуждение хлынуло в нервную сеть ее тела звездным дождем.