Пешка - Виндж Джоан - Страница 135

Я промолчал, поскольку боялся еще больше Аргентайн. Мои пальцы беспокойно ощупывали потрескавшуюся обивку дивана; наткнулись на что-то твердое: прямоугольный, с закругленными углами, брусок ржавого металла с рядом квадратных дыр на ребре, напоминающий зубастую ухмыляющуюся пасть. Я стал вертеть железку в руках.

— Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, как работает симб? — немного раздраженно спросила Аргентайн.

— Нет.

Она, прислонилась к Кироку, как к спинке кресла.

— Мы все тяжело усилены. Если не ошибаюсь, тебе это не нужно, поскольку ты можешь подключаться к нашим головам напрямую. Симб работает так: у каждого музыканта свой репертуар — новые песни, импровизации — словом, все, что они могут выжать из своей системы. Репертуары друг друга не повторяют. Каждый играет свои ритмические фигуры — уникальные, ну ты знаешь, автономные. Но через схему симба они сплавляются в единое целое — в общий узор. Усиление позволяет нам импровизировать — достаточно быстро и гибко, чтобы отслеживать мелодию и, если получается хорошо, поддерживать ее течение и гармонию. — Кироку с улыбкой взглянула на Аргентайн и поцеловала ей руку. — Иногда мы играем так, чтобы слова и музыка каждой отдельной песни ложились в одну и ту же тему: сплетаемся друг с другом, как нити в ткани. — Для наглядности Аргентайн сцепила пальцы. — Иногда кто-то берет отдельную тему, и мы позволяем ей вырваться, взорваться. — Она взмахнула руками. — Но все это идет от одного сердца и вернуться обратно должно в тот же центр, слиться к концу воедино. Это как космос, понимаешь? Расширение и сужение универсума, центробежные и центростремительные силы, движение миров и солнц… — Руки Аргентайн начали описывать в воздухе круги. Сама Аргентайн мысленно унеслась куда-то далеко, забывая, с кем она говорит; не задаваясь вопросом, почему, когда она готовится объяснить самые свои глубины, объяснения с языка не идут — их просто нет. Музыканты заслушались ее словами, потерялись — каждый в своих замкнутых образах чувства внезапного прозрения.

— Как соитие, — пробормотал я.

— Что? — возвращаясь в реальность, спросила Аргентайн.

— Ничего, — я опустил голову, вертя в пальцах железку.

— Ты имеешь в виду секс? — спросила Кироку в глупо хихикнула.

Я, не поднимая глаз, качнул головой.

— Псионы могут это делать. Не часто. Это значит — открывать свой мозг другому полностью, пока не станешь как бы одной личностью в двух телах…

Я подумал о Джули; о том, как наши сознания вспыхнули тогда диковинными цветами, разгорающимися все ярче и ярче… как в одно мгновение бытия вне времени пустота внутри меня заполнилась ответами — всеми, какие я только хотел узнать в жизни, покоем, пониманием, любовью…

— Мне это напоминает секс, — сказала Аргентайн, странно усмехаясь.

Я поднял глаза к потолку, хотел добавить ей кое-что, но передумал. Затем сказал:

— Мне кажется, что большая часть публики, наблюдающей за твоими действиями, не улавливает добрую половину их сути. Чтобы понимать мистерию, зрители тоже должны кибернетизироваться.

— Да. Я знаю. Поэтому я завидовала тебе — тому, что ты сотворил в клубе в первую ночь… Но они вобрали столько, сколько могли, и если они получили удовольствие, то больше их ничто не беспокоит. Да и, в конце концов, мы делаем это не для них.

— А что насчет образов — голографического реквизита, что я тогда видел? Откуда он?

— Это Аргентайн, — вставил Джэкс. — Она — дух. Проецирует видения. Пускает ток.

— Заткнись, — оборвала его Аргентайн. Я удивился ее внезапному раздражению. Она боялась, что будет выделена, отрезана, обособлена от группы — боялась, что рок поджидает момент, чтобы швырнуть ее вниз; что из середки всей этой техники следит за ней око дьявола.

— Мы все в равней степени ткем узор. Я внушаю им образы, от которых в этом мире я отмахиваюсь, да.

Я подбираю и смешиваю краски. Контролирую зрительный ряд. Но фрагменты снов принадлежат всем нам.

Я понял, что она права: все усиление в галактике вместе взятое не может заставить их сплавиться настолько, чтобы стать узором, пусть даже человеческие половинки с их человеческими «я» и хотели бы объединиться. Меня заинтересовало: мозги ли, перестроенные подобным образом, делали существование симба возможным, или первым и самым трудным актом творческого действа был верный подбор личностей для мистерии? И сколько времени это продлится? И вообще: как долго сложное единство может оставаться единством и не рассыпаться?

В комнату вернулся Аспен со своим чемоданчиком в руках и сел рядом со мной.

— Наклонись.

Мое тело напряглось, сопротивляясь, когда он попытался заставить меня вытянуть шею.

— Расслабься, — сказал Аспен, приклеивая мне на шею полоску анестетика. — Ты ничего не почувствуешь.

Я вовсе не боли боялся, но промолчал и нагнул голову. Пока Аспен вживлял мне биопровода, я не чувствовал ничего, и только в самый последний момент ощутил, как что-то мелко-мелко забилось внутри моего черепа, точно там затрепетали, зазвонили крошечные колокольчики. И все кончилось. Прокалывать ухо было больнее.

— Ты чувствуешь его? — спросил Аспен. — Да.

— Хорошо. Тогда ты ожил. — Аспен протянул зеркало. — Один из нас. — Он удовлетворенно ухмыльнулся.

Я приподнял с шеи волосы и взглянул в зеркало, чего мне очень не хотелось делать. Потом дотронулся до свежей отметины — там, где сидела синтетическая плоть. Какое-то пятно — и ничего больше. Я посмотрел на свое отражение, на круглые, абсолютно нормальные зрачки. Один из них.

— Испытай на нас, — сказал Аспен, все еще ухмыляясь. Он уже успел забыть, для чего мне это надо или какие мне грозят неприятности. Или, может быть, до него даже не дошла суть дела.

Я оглядел кружок музыкантов: они ждали, хотели почувствовать что-нибудь…

— Я не хочу сейчас пробовать, — сказал я, опуская глаза. — Просто расскажите, как заставить его делать то, что мне нужно. Как записывать то, что со мной происходит, и как скормить запись головам Конгресса?

— Мы не можем, — сказала Аргентайн, чувствуя, как терпение ее истощается. — Как я уже говорила, мы такого никогда не делали. Тебе придется включиться в цепь, чтобы мы смогли протестировать тебя. Симб рассчитывает сенсорное подключение образов, звука и иногда даже запаха, но мы никогда не пробовали закодировать ощущение, охватывающее тело полностью. Я не знаю, сможет ли симб вообще распорядиться таким непредсказуемым ощущением, как… как твоя боль. — Аргентайн выговорила это слово как непристойность, и в глубине души она считала непристойностью то, как я намеревался использовать ее оснащение. — Нам нужно считать показатели твоей нервной системы.