Путешествие в революцию. Россия в огне Гражданской войны. 1917-1918 - Вильямс Альберт Рис - Страница 93

Почти ничего не было сказано на пирсе в отношении участия Соединенных Штатов в интервенции, и ничего относительно его планов, однако, несомненно, он был мрачен. Надеялся ли он все еще на то, что Америка даст отпор интервенции? Не могу сказать. К концу мая чешские войска оккупировали Челябинск, Пензу, Сызрань и Казань, а между тем в последующие недели продолжался захват городов Азии. Робинс сказал, что лишь по иронии судьбы его обвиняли в том, что он действовал неофициально, когда все, что он делал, было с ведома Фрэнсиса, а теперь его вышвыривают «потому, что некоторые американцы стремятся действовать быстро, до получения полномочий – на случай, что они не будут им даны». И затем он добавил:

– Я не могу помочь вам сесть на корабль, Вильямс. Однако люди из консульства информировали меня, что ваша жизнь в опасности из-за обеих фракций, и белых и чехов. И если они вмещаются, то это будет весьма затруднительно для Соединенных Штатов в данной щекотливой ситуации, если бы вы, скажем так, были заметно замешаны.

Я сказал, что попытаюсь спасти их от затруднений.

Гумберг поглядел на меня взглядом, который, зная его, нельзя было бы назвать неприязненным, и удовольствовался тем, что сделал легкий прощальный выстрел:

– Неприятности с вами, с пишущей братией, состоят в том, что вам недостаточно писать историю. Вы настаиваете на том, чтобы также делать ее.

Он напомнил полковнику, что пароход «Камо Маару», на котором они плыли в Сиэтл, должен был скоро отчалить и что Суханов, которого он безошибочно узнал, приближался к ним с двумя помощниками. Робинс обернулся, чтобы поприветствовать их, но немного помедлил.

– Не все могут быть такими скромными, как вы, Алекс, и не у всех есть ваш талант творить историю, но всегда на заднем плане, – немного насмешливо сказал я, но это было правдой, и я признал это, восхищаясь им. И он шел по этой стезе до самой смерти. Однако я понял, что у него на уме есть еще что-то.

– Я подумал, что вы хотели бы узнать о Риде, – произнес он с преднамеренной беспечностью.

– Да, а что насчет Рида?

– Он отплыл из Христиании 11 апреля. Так что он встретит вас дома. Я подумал, вам это будет интересно знать, – проворчал он.

Мы пожали друг другу руки. Полковнику нужен был переводчик для разговора с Сухановым. Как обычно, Гумберг проявлял бесконечную тактичность, когда это требовалось. Разговор пошел в таком ключе:

Робинс. Если от союзников не поступит никакой помощи, сколько времени продержатся Советы?

Суханов покачал головой и сжал губы.

Робинс. Шесть недель?

Суханов. Не намного дольше. – Потом он вспыхнул и откровенно поглядел Робинсу в глаза, у молодого человека такой взгляд можно было принять за невинность. К счастью, Робинс не совершил такую ошибку. – Я полагаю, вы хотите сказать, сколько времени продержатся Советы, пока нас атакуют союзники, использующие чехов как простофиль или жертвы обмана. Если бы не союзники и чехи, которыми они здесь манипулируют, мы смогли бы разобраться раз и навсегда с нашей бандитской шайкой, с белыми. Семенов! – с презрением произнес он. – Где был бы сегодня Семенов, если бы ему не платили японцы ? Нет, мы ничего не хотим от союзников, лишь бы они оставили нас в покое. – Затем, обращаясь к манерам, которым научил его отец, он официально поклонился. – Что же до Америки, мы еще не знаем, но мы не расцениваем ее так же, как других союзников.

Я увидел лицо Робинса, тот вскарабкался на сходни, грустный, сосредоточенный, его подбородок угрюмо выдавался вперед. Он стоял у перил столько времени, пока мы могли видеть его, и смотрел на город, который был за много тысяч миль отсюда, от «стальных батальонов» Красной армии.

Джером сделался моим самым постоянным компаньоном, всякий раз, когда я бросал писать. Я также встретил других русских американцев, в том числе Александра Краснощекова, который, не будучи названным по имени, фигурирует в замечательной книге генерал-майора Вильяма С. Грейвза «Американская сибирская авантюра», описывающей то, как полковник Джордж X. Эмерсон из русской железнодорожной комиссии Стивенса неожиданно совершил грубую ошибку, попытавшись убедить союзных дипломатов, чтобы те, в свою очередь, убедили чехов мирно двигаться во Владивосток и дать возможность вагонам железнодорожников Эмерсона добраться до Вологды. Один из первых советских комиссаров, с которым полковник Эмерсон познакомился во время своей поездки в конце мая, описан Грейвзом следующим образом.

Когда полковник Эмерсон прибыл в офис комиссара [в Хабаровске, 20 мая 1918 года], он обнаружил, что этот чиновник говорит на английском с легким акцентом, и выразил удивление, узнав, что русский советский чиновник в глубинке Сибири так основательно знает английский язык. Комиссар ответил: «Некоторые всего за два месяца превращаются из дрянного адвоката в Чикаго в комиссара в Восточной Сибири».

Прочитав официальные рапорты полковника Эмерсона и его переписку с чиновниками союзников и дипломатами, а также чешскими офицерами, которые свободно говорили о «новом правительстве», которое придет к власти, генерал Грейвз сделал вывод: «Я четко придерживаюсь мнения, что 28 мая 1918 года не было никакого намерения направить чехов на Западный фронт. Я не могу точно сказать, когда было принято это решение, но это было, по крайней мере, за два месяца и шесть дней до того, как получил инструкции [3 августа 1918 года, приказы составлены 17 июля 1918 года], в которых появилось предложение: «В помощи чехов есть настоятельная необходимость и оправдание».

Генерал, который возглавил экспедиционные силы в Сибири, обнаружил, что это представляет особый интерес, поскольку основная причина, выдвигаемая теми, кто был заинтересован в военной интервенции в Сибирь, была немедленная и настоятельная потребность защитить чехов, которые, как предполагалось, пытались пробраться через Сибирь во Владивосток, а затем на Западный фронт, где собирались присоединиться к союзникам.

Робинс тоже познакомился с Краснощековым в Хабаровске и разговаривал с ним, сказал Константин Суханов и спросил, не желаю ли я с ним познакомиться. Краснощеков, который сейчас был председателем Совета народных комиссаров на Дальнем Востоке (Дальсовнарком), со штаб-квартирой во Владивостоке, прошел через многое и в то время оказался во Владивостоке. К этому времени я слышал много рассказов о Краснощекове и почувствовал уверенность только в одном: он наверняка наделен многими талантами, которые он разбазаривал, когда был простым организатором социалистической партии в Чикаго.

– Ну, как это вам – быть рабочим? – поддразнил я Краснощекова, когда мы остались одни. Я не стал бы говорить этого перед идеалистически настроенным Сухановым. Краснощеков говорил мне, как в первое время он был расстроен, когда выпуск продукции находился на нижайшем уровне, но что сейчас все по-другому, заводы и фабрики прекрасно работают, поскольку им были даны дополнительные рабочие кадры передовиков, эти рабочие оставались сверхурочно, чтобы навести порядок на работе.

Он непринужденно рассмеялся над моей шуткой, понимая, что я знал, что в Чикаго он никогда не находился рядом с заводом. Необыкновенно высокий и стройный, красивый и моложавый даже годы спустя, когда мы с женой были с ним на дружеской ноге и встречались с его братом Джимом в Москве, он производил впечатление человека, следующего за модой. Но как отличался его разговор о рабочих от высказываний о них Суханова! Он принялся честно пересказывать мне все, что я уже знал, – что партийные чиновники ограничили им зарплату до 300 рублей, на 200 рублей меньше, чем было назначено согласно декрету Совнаркома в Европейской России, на том основании, что жизнь здесь дешевле. Он не смог сказать, что именно Владивостокский Совет урезал жалованье рабочим. Если бы партийное региональное бюро последовало этому примеру, то у меня возникло бы подозрение, что это не вина Краснощекова.

Краснощеков, как кот, всегда приземлялся на четыре лапы. Разобравшись, что к чему, он быстро примкнул к большевикам, как только прибыл во Владивосток 17 июля. Партия отправила его в Никольск-Уссурийск, где он сделал хорошую карьеру. Его звезда быстро поднималась. В двадцатых годах, когда мы знались с ним и его братом в Москве, они попали в какую-то беду и были «задержаны» где-то за городом, однако свободно приезжали в город в конце недели. Мы часто встречали их на улице, и они казались жизнерадостными, как всегда. В конце, как и многие, он стал жертвой сталинской чистки.