Застава - Вилсон (Уилсон) Фрэнсис Пол - Страница 39

Магда окинула быстрым взглядом двоих конвоиров.

«Ну почему они лишают меня возможности оставить свой след в этом мире?.. Не бог весть какой след, совсем крошечный. Мой сборник песен... Он никогда не будет известным и популярным, но, может быть, лет через сто кто-то найдет его и захочет что-нибудь сыграть оттуда... А когда песня кончится, он закроет книгу, увидит на ней мое имя — и я снова оживу. А он узнает, что жила когда-то на свете девушка по имени Магда Куза».

Она тяжело вздохнула. Нет, все-таки еще не время сдаваться. Конечно, все идет плохо и, наверное, пойдет еще хуже, но борьба пока не закончена. И никогда не закончится, покуда жива надежда.

Хотя она знала, что одной надежды здесь недостаточно. Должно быть что-то еще, нечто большее, но что именно, она не могла сказать. Однако без надежды все теряло свой смысл.

Поезд как раз проезжал мимо поставленных полукругом ярко раскрашенных кибиток, возле которых дымился большой костер. Изучая румынский фольклор, профессор стал большим другом цыган и узнал от них много такого, что раньше передавалось в их народе из поколения в поколение только лишь на словах.

— Посмотри! — воскликнула она, надеясь, что эта картина хоть немного встряхнет его — он ведь так любил этих людей. — Цыгане!

— Вижу, — ответил отец безо всякого оживления в голосе. — Попрощайся с ними, потому что и они обречены точно так же, как мы.

— Ну перестань, папа, прошу тебя!

— К сожалению, и это правда. Цыгане — просто кошмарный сон для правительства, поэтому их тоже будут уничтожать. У них вольный дух, они жизнерадостны, любят толпу и смех, но не имеют определенных занятий. А фашисты не выносят таких людей. Их место рождения — это грязный клочок земли под кибиткой родителей; у них нет ни почтового адреса, ни постоянной работы. Нет даже определенного имени, потому что у каждого цыгана их целых три: одним пользуются внутри табора, другое — для посторонних, а третье мать шепчет ребенку при рождении, чтобы смутить дьявола, если тот придет за ее младенцем. У фашистов они вызывают такое же отвращение, как и мы.

— Возможно, — согласилась Магда. — Но почему это так? Почему мы вызываем у них отвращение?

Наконец отец медленно отвернулся от окна. — Я не знаю. И думаю, никто этого не знает. Мне ведь всегда казалось, что мы хорошие граждане для любой страны: мы трудолюбивы, мы движем торговлю, исправно платим налоги... Но, очевидно, не это главное, и такова уж наша судьба. Я и правда не знаю... — Он грустно покачал головой. — Я пытался найти этому объяснение, но у меня ничего не вышло. Так же, как я не могу объяснить и эту странную принудительную поездку на перевал. Единственное, что заслуживает там внимания, — это замок. Но он представляет интерес только для таких людей, как мы с тобой, а не для немцев.

Профессор устало откинулся назад, закрыл глаза и очень скоро задремал, начав тихонько посапывать. Он проспал всю дорогу мимо дымящихся труб и нефтехранилищ Плоешти, потом ненадолго проснулся, когда они огибали с востока Флорешти, а затем снова заснул. Магда размышляла о том, что их ждет впереди, и чего хотят от них немцы на перевале Дину.

За окном проносились нескончаемые равнины, и Магда погрузилась в свои мечты, в которых у нее был муж — красивый, умный и любящий. Они заживут очень богато, но богатство их будет не в золоте и драгоценностях — все это пустая забава, и Магда не понимала, зачем людям нужны такие вещи. Нет, у них будет много книг. Их дом станет похожим на музей, полный всяких вещей, которые дороги и близки только им. А дом этот будет стоять в далекой стране, где никому и в голову не придет обращать внимание на то, что они евреи. Ее муж будет известным ученым, а она начнет сама сочинять прекрасные песни. И папа будет жить вместе с ними, а денег им хватит, чтобы нанять самых лучших врачей и сиделок, и тогда у нее останется время для работы и музыки.

Горькая усмешка появилась на ее губах. Какая утопия! Уже слишком поздно. Ей тридцать один год, и в таком возрасте ни один серьезный мужчина не сможет сделать ее своей женой и матерью будущих детей. Единственное, на что она еще годилась, — так это стать чьей-нибудь любовницей. Но на это она, конечно, никогда не пойдет.

Однажды, лет двенадцать назад, она уже упустила свой шанс. Тогда у нее был прекрасный юноша — Михаил, папин студент. Их так тянуло друг к другу!.. Но потом умерла мама, и Магда осталась вдвоем с отцом, а он был настолько ей дорог, что для Михаила не нашлось места рядом. Но у нее не оставалось выбора — отец был до того потрясен смертью матери, что только Магда могла помочь ему выдержать.

Она крепко сжала тонкое золотое колечко на безымянном пальце правой руки. Кольцо было мамино. Наверное, все в ее жизни сложилось бы по-другому, если бы мама не умерла.

Иногда Магда вспоминала о Михаиле. Через несколько лет он женился на другой, и сейчас у них уже трое детей. А у Магды — только отец.

Все изменилось после маминой смерти. Магда не могла объяснить, как это получилось, но отец стал основным в ее жизни. И хотя в те времена ее окружало множество достойных мужчин, она не обращала на них внимания. Никакие ухаживания не могли затронуть ее, как капли воды не в силах проникнуть в стеклянную статуэтку — они не способны впитаться вовнутрь, а когда испаряются, не оставляют после себя ничего, кроме едва заметного пятнышка.

В последующие годы ей, с одной стороны, хотелось преуспеть в чем-нибудь важном, а с другой — постоянно тянуло ко всему земному, о чем мечтает каждая женщина. Но теперь уже слишком поздно. Впереди у нее ничего больше нет, и она это прекрасно осознает.

И все же многое в ее жизни могло быть иначе, если бы мама не умерла. И если бы папа не заболел. И если бы она не родилась еврейкой!.. Она никогда не говорила об этом отцу — он рассердился бы или расстроился от таких ее мыслей. Но эта была сущая правда. Если бы они не оказались евреями, то не сидели бы сейчас в этом поезде, а папа работал бы спокойно в университете, и будущее не смотрело бы на них зияющей черной пропастью, холодной и страшной, из которой нет выхода.

Наконец на равнинах стали появляться небольшие холмы, и дорога постепенно пошла на подъем. Когда поезд начал тормозить в предместьях Кьшпины, солнце уже опустилось к вершинам гор. Они медленно проехали мимо циклопических башен нефтяного комплекса Стауа, и Магда помогла отцу надеть свитер. Потом повязала на голову косынку и пошла в конец вагона, где они оставили инвалидное кресло. Молодой конвоир тут же встал и двинулся вслед за ней. Она давно уже чувствовала на себе его взгляд, который словно пытался проникнуть сквозь складки одежды — солдату, вероятно, очень хотелось увидеть ее тело, скрытое под грубой тяжелой тканью. И чем ближе был конец путешествия, тем наглее становился этот назойливый взгляд.