Ярость - Вилсон (Уилсон) Фрэнсис Пол - Страница 53

Она подошла к телефону и набрала его номер. Он их втянул в это дело — вот пусть теперь и выручает.

— В чем дело? — спросил Сол Витуоло, сотрясаясь от смеха и вытирая слезы, текущие из глаз. — Почему ты не смеешься? Что-нибудь не так?

Сол только что продемонстрировал Джеку пленку, снятую накануне вечером.

— Нет, все отлично получилось.

Еще десять минут назад он от души посмеялся бы, наблюдая, как головорезы Драговича бросаются врассыпную, спасаясь от шин. Но ему только что позвонила Джиа и сообщила, что двое этих головорезов дежурят у ее дверей.

Джек сразу догадался, как они нашли ее, — машину засекла скрытая камера у ворот Драговича.

Это моя вина, подумал Джек. Я должен был заметить камеру раньше. Они сфотографировали машину и нашли Джиа по номеру на бампере.

Вот черт! И зачем он только взял их с собой.

Вряд ли Драговичу придет в голову, что Джиа может иметь какое-то отношение к вчерашнему шинному граду. Он просто тыкает наугад.

Но может случайно попасть в цель.

Первой мыслью Джека было посоветовать Джиа позвонить в полицию и сообщить о двух подозрительных типах, околачивающихся у ее дома. Копы их, конечно, спугнут, но потом они все равно вернутся.

Значит, придется управляться самому. Его первым побуждением было их убрать, причем совсем, и пусть полиция разбирается с этим делом. Поскольку оба работают на Драговича, все подумают, что это обычные бандитские разборки.

Все, но только не Драгович. Он-то знает, почему они там оказались, и устранить их — все равно что вывесить над дверями Джиа неоновую вывеску «Я к этому причастна».

Нет, нужен более тонкий подход. Но какой?

Голос Сола вернул его на Стейтен-Айленд.

— Я уже сто раз ее посмотрел, но все равно ржу, как лошадь, — сказал Сол, вынимая кассету из плеера. — Сколько сделать копий и куда мы их разошлем? В «Живого свидетеля»?

— Пока не надо никаких копий.

— Эй, а зачем тогда я ее покупал? — недоуменно спросил Сол, указывая на новенькую видеокамеру. — Разве не для того, чтобы делать копии?

— Именно для этого, — подтвердил Джек. — Но нам надо собрать побольше материала. Завтра ты опять залезешь на дюну и отснимешь вторую серию.

— Я-то залезу, но, может, мы придумаем что-нибудь почище шин? Как насчет битого стекла? Ух! У меня его целые горы.

Джек постарался, чтобы его голос звучал спокойно.

— Шины — это только первая стадия. На второй мы пригвоздим его по-настоящему.

— Пригвоздим? — В голосе Сола послышалось ликование. — Ты собираешься поработать гвоздями? Вот это другой разговор.

Опять он за свое.

— Нет, не собираюсь.

— А что тогда будет на второй стадии?

— Всему свое время, дружище. Да ты не волнуйся. Я все просчитал.

— Но мы уже отработали шины. Хватит с нас шин. Этого мало.

Джек сжал зубы, с трудом сдерживаясь, чтобы не взорваться. Его так и подмывало сказать Солу, что, если тому не нравится его план, он может делать все сам.

Вероятно, сказывалось беспокойство за Джиа и Вики.

Он очень нервничал.

Поднявшись, Джек шагнул к окну. Через грязное стекло он с трудом различал горы старых машин и металлолома, наваленных позади конторы.

— Надо найти что-нибудь получше шин, — завел свою волынку Сол.

— Ладно, Сол, — проговорил Джек, сдаваясь. — Пойдем посмотрим твое хозяйство. Если найдем что-нибудь получше, пустим в дело. Если нет — тогда опять шины.

Возможно, он и найдет что-нибудь подходящее, чтобы турнуть ребят Драговича.

Когда обрадованный Сол вывел его во двор, Джек заметил двоих мужчин, складывающих металлолом в старый автопогрузчик, тот самый, на котором он привез шины к братьям Эш.

Он задумчиво наблюдал, как, загрузив очередную порцию металлолома, подъемник опускается на землю. Край его был скошен и напоминал лезвие ножа.

Это натолкнуло Джека на мысль. Оглядев площадку, он заметил несколько ржавых машин, стоявших в ряд у забора.

— Они еще ездят? — поинтересовался он у Сола, указывая на эти развалины.

Тот остановился и посмотрел в ту сторону.

— Думаю, что да. Но только в один конец.

— А мне и не нужно возвращаться.

— Ты что это задумал?

Джек повеселел:

— В конце концов, могу же я взять часть платы натурой.

— Сколько нам тут еще торчать? — проворчал Вук Вуйкович, закуривая очередную сигарету «Мальборо».

Весь день они просидели в этой проклятой машине, ожидая, когда покажется дамочка. Вук беспрерывно курил, и язык у него стал как мокрая картонка. Он чувствовал себя усталым, разбитым и с трудом сдерживал раздражение. В «линкольне» хорошо ездить, но жить там не слишком комфортно. Вук взглянул в переднее зеркало и пригладил свои вытравленные волосы. Они отросли, и у корней пробивалась чернота. Пора снова краситься.

— Сколько можно смотреться в зеркало, — раздался с заднего сиденья голос Иво. — Что, волосы выпадают?

— У меня-то их пока хватает, старина, — отозвался Вук, посмотрев на редеющую шевелюру Иво. — А вот ты скоро станешь лысым как коленка.

— Зато я не похож на педика.

Вук засмеялся, чтобы не показать, что его задело замечание приятеля. Кто-кто, а уж Иво гораздо больше похож на бабу, и причем старую.

—  Женщинам нравятся блондины.

Иво хмыкнул.

Они познакомились, когда служили в Югославской армии, и вместе прошли косовскую мясорубку. Позже, когда от армии и страны ничего не осталось, они нанялись в охранники к Драговичу.

Вук посмотрел вокруг. Элегантные кирпичные особнячки на тихой улочке, упиравшейся в небольшой парк на берегу Ист-Ривер. У него на родине так жили только высшие правительственные чиновники. Он попытался представить, во что обходится подобное жилье.

— Ненавижу ждать.

Иво вздохнул:

— Не самый плохой расклад. Мы могли бы сейчас торчать в Белграде и ждать выходного пособия.

Вук снова рассмеялся:

— Или стоять в очереди за газовыми баллонами.

— Ты вспоминаешь о доме? — спросил Иво дрогнувшим голосом.

— Только когда думаю о войне.

А думал он о ней постоянно.

Какое время! Сколько женщин у него было?

Сколько мужчин — бойцов и мирных жителей — выгнал он в поле или поставил у стенки и расстрелял? Не сосчитать. Каким всемогущим он себя ощущал — хозяин жизни и смерти, бесстрастно внимающий крикам, стонам и мольбам о пощаде и единолично решающий, кому жить, а кому умереть. Он чувствовал себя равным Богу.