Врата - Вилсон (Уилсон) Фрэнсис Пол - Страница 22

По свидетельству мамы Семели, со временем они стали гореть сильнее и ярче. Вскоре жившие вокруг лагуны люди заметили, что возле воронки меняется облик деревьев, рыб, всего прочего. Сначала появились лягушки без лап или с лишними лапами, потом рыбы изменились до неузнаваемости, деревья согнулись, скривились.

Нехорошее дело, но, когда рядом с лагуной стали рождаться мертвые и уродливые младенцы, люди начали переезжать. Не в одно место, а в разные стороны поодиночке. Одни поселились поблизости в Хомстеде, другие подальше, в Луизиане, Техасе. После отъезда на свет появлялись нормальные дети, и все были счастливы.

Не были счастливы только уже родившиеся ненормальные дети. Не потому, что люди плохо к ним относились — не только к Семели, — а потому, что в сознательном возрасте поняли, что им чего-то не хватает.

Ненормальные дети один за другим возвращались к лагуне и там успокаивались, чувствуя себя нормальными, на своем месте, дома.

Дом там, где живет родная семья. Они назвали себя кланом, решили остаться в лагуне.

Но даже в этой большой семье Семели в душе ощущала тоскливую пустоту, желая — требуя — еще чего-то.

— Зачем им понадобился наш песок? — не унимался Люк. — Кругом полно песка.

— Не знаю.

— Кто они вообще такие?

— "Благден и сыновья", как тебе отлично известно.

— Угу, название фирмы известно, и только. А что это за люди? Откуда?

— Не знаю, Люк, но платят хорошо. Задаток наличными. Лучше не придумаешь.

— Про огни знают?

— На это я могу ответить: да, знают.

Парень по имени Уильям из компании под названием «Благден и сыновья» приплыл несколько недель назад в каноэ, спрашивая, не видел ли кто-нибудь в это время года необычный свет. Члены клана направили его к Семели, которая была как бы вождем. Не то чтоб стремилась когда-нибудь стать вождем, но так уж получалось, что решения принимала она.

Осторожно держалась с тем самым Уильямом, пока не убедилась, что он не экскурсовод из туристического агентства, не ученый и тому подобное, не станет возить чужаков или отряды высоколобых для демонстрации или исследований членов клана и воронки. Нет, Уильям хотел только вычерпать грязь и песок из колодца, откуда шли огни.

Услышав от нее, что свет идет из отверстия, всегда скрытого под водой, а нынче вышедшего наружу, он страшно разволновался, захотел посмотреть. Семели притворно воспротивилась, стоя на своем, даже когда он стал сулить деньги. Предлагал все больше и больше, пока она не уступила. Может, даже еще продержалась бы, да не стоило слишком жадничать.

Приведя Уильяма к воронке, Семели побоялась, как бы от радости он не описался. Парень плясал вокруг, выкрикивал незнакомое слово — кеноте[27] , — потом объяснив, что оно мексиканское. Семели сильнее зауважала воронку.

О дренажных работах, естественно, надо помалкивать. Клан не имеет права жить в лагуне, на территории Национального парка, а «Благден и сыновья» не имеют права брать здесь песок.

— На самом деле, — призналась она Люку, — я уверена, что песок им нужен из-за огней.

—  Даже страшно, правда? Эти огни неестественные. Искалечили нас, вообще все вокруг. Может быть, даже песок в дыре переделали.

— Может быть.

— Для чего он им, скажи на милость? — встревожился Люк. — Я хочу сказать, что они с ним собираются делать?

— Точно не знаю, и, собственно, знать не хочу. Это не наша забота. Знаю только, что маленькая воронка без песка станет гораздо глубже. А огни будут яркими, как никогда. Когда придет время, кто-нибудь даже заглянет в дыру и увидит, откуда идет свет.

— Кто? — спросил Люк.

Семели не сводила глаз с обнажившихся краев воронки.

— Я.

Люк схватил ее за руку:

— Нет! Что ты? С ума сошла? Я тебя не пущу!

Иногда, по мере необходимости, она позволяет Люку заняться с ней сексом, и, наверно, напрасно. Каждый раз спокойно объясняет, что это никакого значения не имеет, они просто спят по-приятельски, и больше ничего, но, наверно, не следовало начинать. Тем не менее порой надо расслабиться, а Люк не такой безобразный, как прочие члены клана. Проблема в том, что он счел ее своей собственностью, которую надо беречь, защищать и так далее. Если кто-нибудь нуждается в защите, то только не Семели.

— Замолчи, Люк. — Она вырвала у него свою руку. — Пусти. Мне надо в город.

— Зачем?

— Поработаю медсестрой, — коротко улыбнулась она.

— Что? — затряс он головой. — Зачем?

В приливе гнева улыбка погасла.

— Чтобы довести до конца дело, которое ты в ту ночь не доделал, ослиная задница!

Остановившись в больничном лифте на третьем этаже, Джек увидел доктора Хуэрту, которая поджидала кабину.

— Что нового у отца?

— Состояние стабильное, но по-прежнему семь баллов, — покачала она головой.

— Долго это будет продолжаться? — спросил он. — Я имею в виду, прежде чем будем думать об искусственном питании и прочем.

Она шагнула в лифт.

— Пока еще рано. Понимаю, вам кажется долго, хотя даже семидесяти двух часов не прошло. Вполне достаточно внутривенных вливаний.

— Я...

Дверцы лифта скользнули, закрылись.

Джек пошел по коридору к отцовской палате, гадая, найдет ли там Аню. Утром перед отъездом подошел к ее дому, петляя среди заполнявших газон безделушек, хотел предложить, если надо, подбросить к больнице. Дверь на стук не открылась.

В обычных обстоятельствах он бы не беспокоился, да со стариками не угадаешь. Вдруг ее удар хватил или еще что-нибудь? Заглянул в переднюю застекленную дверь, не видя безжизненной фигуры ни на полу, ни в кресле. Потом вспомнил про Ирвинга. Будь песик дома, лаял бы как сумасшедший.

Ани и в палате не оказалось — он на всякий случай заглянул во все углы и за ширму. Никого, кроме больного.

Подошел сбоку к койке, взял вялую правую руку.

— Я вернулся, папа. Ты здесь? Слышишь меня? Если можешь, сожми чуть-чуть пальцы. Шевельни хоть одним, чтоб я знал.

Ничего, как вчера.

Джек пододвинул стул, сел у койки, разговаривая с отцом так, словно старик его слышал. Тихо говорил, умолкая, когда туда-сюда шмыгали сестры, рассказывал, что удалось выяснить о происшествии, излагал противоречивую информацию, рассуждал о разнице во времени, отмеченном в протоколе и на отцовских часах. Надеялся при этом прояснить для себя дело, но остался в прежнем недоумении.