Апостол зла - Вилсон (Уилсон) Фрэнсис Пол - Страница 24

— Я не Высшая, — возразила она. — Что я такого сделала? Раф — Высший, не может быть никаких сомнений. Homo superior[12] во всех отношениях. Но Лизл? Никаких шансов.

Пока ничего, но еще сделаешь. Я это в тебе чувствую. Давай вернемся к твоему замечанию о том, что ты чего-то не заслуживаешь. Чего ты не заслуживаешь? И почему?

— Тебе не кажется... — начала она и замолчала, когда он прикусил ей сосок и по той стороне ее тела снова забегали мурашки, — что человек должен совершить что-то особенное, чтобы чувствовать себя таким счастливым и довольным? Это было бы совершенно справедливо.

Раф поднял голову и посмотрел ей в глаза.

— Ты заслуживаешь всего самого лучшего, — провозгласил он. — Как я уже сказал, ты — Высшая. А после той жизни, которую вела до сих пор, после всего, чего натерпелась, ты еще долго будешь заслуживать некоторого удовольствия.

— Не так уж плоха была моя жизнь.

Раф перевернулся на спину и уставился в потолок.

— Разумеется. Ну конечно. Всю жизнь валиться с ног под ударами и пинками людей, которые должны были поддерживать тебя и заставлять двигаться дальше. И утверждать, что эта жизнь «не так уж плоха».

— Откуда ты столько знаешь про мою жизнь?

— Я знаю то, что ты рассказывала. Об остальном могу догадаться.

Лизл приподнялась на локте и взглянула на него сверху вниз.

— Ладно, догадливый, поведай-ка мне обо мне.

— Хорошо. Скажи, прав я или нет: твоим родителям ни когда не нравилось то, что ты делала.

— Не прав. Они...

Раф перебил ее:

— Они всегда строго судили тебя, правда? Хотя за все время учебы в начальной и средней школе ты получала только высшие баллы. Так?

— Так, но...

— Могу поспорить, твоя работа заняла первое место на научном конкурсе, так? Хотя ты целиком сделала ее сама. Без какой бы то ни было помощи родителей, — у которых всегда находились занятия поинтересней, — ты побила всех остальных, чьи отцы, братья и дяди, — которым, кстати, тоже было чем заняться, — сделали за них почти все. А что сказали твои родители, когда ты пришла домой и предъявила им голубую ленточку? Могу поспорить, вот что: «Очень мило, дорогая, а ты уже договорилась, с кем пойдешь на выпускной вечер?» Я не угадал? Она рассмеялась. — О Боже! Откуда ты знаешь?

— Могу поспорить, мать всегда приставала к тебе: «Брось книжку, встань, пойди куда-нибудь, погуляй с мальчиками!»

— Да, правда! Правда! — Это просто сверхъестественно.

— Ты можешь сформулировать одну фразу, которая лучше всего отразила бы отношение матери к тебе за все время, пока ты росла?

— М-м-м... Я не знаю...

— Позволь предположить: «Что с тобой происходит?»

Эта фраза пронзила ее. Так и есть. Господи, сколько раз приходилось ей это слышать! Она кивнула

— Откуда...

— Твоя мать никогда, ни единого раза не сказала тебе доброго слова. Могу поспорить. Подлая сучка, которая не могла заставить себя выговорить, что ты хорошо выглядишь, не потрудилась завоевать твое доверие. Родители тебе внушали: «Ты, конечно, ребенок с головой, но что толку? Почему ты не ходишь на свидания? Почему бы тебе не одеться по моде? Почему у тебя нет друзей?»

Лизл уже чувствовала себя не так хорошо. Это уже задевало за живое.

— Ладно, Раф. Хватит.

Но Раф еще не закончил.

— А когда ничего не говорили и ничего не делали, тебя валило с ног то, что они ничего не говорят и не делают. Ни когда не ходят на родительские собрания, чтобы послушать что говорят о тебе учителя. Могу поспорить, они никогда не бывали на конкурсах, чтоб посмотреть, как твои работы одерживают победу над всеми прочими.

— Довольно, Раф.

— Но где-то по дороге, к концу игры, отец вдруг поверил в тебя, могу поспорить. Пока ты росла, он все время боялся, как бы дочь не превратилась в ученого сухаря и не осталась навсегда прикованной к дому. Потом кто-то ему сообщил, что заработанные тобой баллы позволяют считать тебя первоклассным кандидатом в ученые и получить бесплатное образование в одном из университетов штата. И он прозрел! Он вдруг обрел религию и стал ревностным почитателем Лизл.

Ей становилось очень больно.

— Прекрати, Раф. Я серьезно.

— Впервые в жизни он вдруг стал хвастаться своей дочкой, которая отправится в университет за большими баксами и вернет ему кое-какие деньжата, потраченные на нее за все эти годы.

— Заткнись!

Это была правда. Абсолютная правда. Она понимала это тогда, она все время это знала, но никогда не осмеливалась взглянуть правде в лицо. Эта правда ранила ее так, что она похоронила ее глубоко в темной бездне. А теперь Раф ее выкопал и тычет ей в нос. Зачем?

Раф улыбался.

— И папочка вдруг встал навытяжку перед своим чудным маленьким талончиком на академический кусок мяса!

— Черт тебя побери!

Она замахнулась кулаком. Он не шелохнулся, не попытался перехватить руку и отвести удар. Она почувствовала, как костяшки пальцев ударились о его грудь, и увидела, как он поморщился.

— Да он просто скот! — заявил Раф.

Она снова ударила его. Сильней. Он снова стерпел.

— Он выкачал из тебя уважение к самой себе, как пьяница, высасывающий из бутылки пиво! И что же ты сделала? Попалась в колледже на крючок к такому же точно скоту. Славный старина Брайан! Он предлагал, ты соглашалась. Он разрешил тебе содержать его во время учебы в медицинской школе, а потом натянул тебе нос с первой хорошенькой сестричкой, которая подарила ему улыбку!

Теперь Лизл почти ослепла от ярости. Зачем он это делает? Она поднялась на колени и принялась бить, царапать, душить его. Она не могла с собой справиться. Она ненавидела его.

— Будь ты проклят!

Но Раф не останавливался.

— Они все ругали тебя! А знаешь почему? Потому что — Высшая. А ничтожества, которые растили и воспитывали тебя, ненавидят Высших. Хуже того — ты женщина. Женщина, которая смеет быть умной! Которая смеет мыслить! Как ты смеешь мыслить? Ты не смеешь быть лучше их! Если ты не мужчина. И даже тогда ты не смеешь быть намного лучше их!

Лизл все била, царапала, душила. Раф вздрагивал при каждом ударе, но сносил все.

— Давай, — сказал он, сбавив тон, — выплескивай, я твоя мать. Я — твой отец. Я — твой бывший муж. Вымести на мне все это дерьмо. Выливай все!