Тяжесть венца - Вилар Симона - Страница 39

Анна не в силах была поверить услышанному. Превратить Миддлхем, это прекрасное старинное поместье, в грязное узилище? В крепость для содержания преступников? Зачем Ричарду это? Кого он намерен похоронить в древних подземельях? Тюрьма! Теперь ей были понятны и малолюдье Миддлхема, и поднятый при их приближении мост. Она чувствовала, как закипает от гнева. Ричард не имел права, не посоветовавшись с ней, так распорядиться ее наследством!

И Анна решилась. Будь что будет, но она не отдаст Ричарду Миддлхем. Здесь будет ее дом! И непререкаемым тоном она тут же начала отдавать указания Меткалфу: пусть возьмет сколько потребуется повозок и отправляется в Дурхем. Следует закупить у городских торговцев ковры, перины, постельное белье, полсотни серебряных канделябров, мебель. Пусть наймет стекольщиков, столяров, резчиков по дереву, каменщиков. Она велела ему не скупиться, отбирать лучших мастеров и закупать наилучшие товары. Анна намеренно отправила интенданта в Дурхем, а не в Йорк, понимая, что там люди Глостера могут помешать делать закупки. Но и в Дурхеме были филиалы купеческих домов Йорка, а их представители, узнав, что герцогиня приводит поместье в порядок, без промедления сообщат об этом своим хозяевам, и те не преминут в обход поставщиков Ричарда, явиться в Миддлхем с образчиками своих товаров.

Весь остаток дня Анна провела, обследуя замок. Она желала увидеть все: донжон, сад, конюшни, оранжерею, галереи и переходы. У нее светлели глаза, когда она представляла себе, как все это будет выглядеть в недалеком будущем. Ее слуги и фрейлины разбрелись по покоям, им тоже передалось возбуждение герцогини.

В некоторых помещениях они находили забытую мебель – резные скамьи или табуреты, круглый столик на массивной подставке или напольную вазу – подобие древней амфоры. Но подлинным открытием оказалась древняя кровать черного дерева в обширной спальне. Она была настолько огромной, что в ней могло поместиться полдюжины человек. Необъятное резное ложе покоилось на деревянных львах и было, как в древности, окружено полированной балюстрадой, а панели, окружавшие ложе, украшали рельефы с изображениями листьев и цветов. Не было ни перин, ни пуховиков, но Анну это не испугало. По обычаю времени, в ее обозе имелось достаточное количество этого добра, равно как и складных стульев, и дорожных баулов с одеждой и утварью.

Анна разглядывала кровать, самую большую из тех, что ей доводилось когда-либо видеть, и ей казалось, что она вспоминает себя, кувыркавшуюся на ней, или видит обложенную подушками угасающую женщину – свою мать.

Она совсем не помнила матери и знала ее лишь по рассказам отца. Это она, Анна Бьючем, принесла ему в приданое графство Уорвик, но всегда предпочитала жить здесь, в Миддлхеме. Отец очень любил ее и, несмотря на то, что после ее ранней смерти у него было много женщин, так больше и не женился, а бывая в Миддлхеме, никогда здесь долго не задерживался.

После смерти супруги он предпочитал останавливаться в Уорвик-Кастл, который в детских воспоминаниях Анны больше других маноров был связан с понятием «дом». Изабелла же хорошо помнила Миддлхем, где прошли ее самые счастливые годы. Мать!.. Анна дала слово, что нынешним же вечером посетит аббатство, в котором покоятся ее останки, и закажет заупокойную службу.

Придворные дамы поражались, откуда в их госпоже столько неукротимой энергии. Старый повар не обманул, заверив, что угостит всех на славу, и если покои Миддлхема пребывали в запустении, то о закромах и кладовых замка раздобревший интендант позаботился на славу. Время Великого поста еще не окончилось, но разнообразие блюд удовлетворило даже всегда недовольную Матильду Харрингтон. Густая похлебка из сушеных грибов, рис с орехами и изюмом, щучий паштет, анчоусы, тушеные угри, фаршированная форель, миски сочных креветок, несколько видов жареной рыбы, большой круглый пирог с затейливой начинкой. Старый повар питал явное пристрастие к пряным соусам, которые обжигали нёбо и язык, и их то и дело приходилось запивать вином, элем или сидром. Некоторые придворные дамы захмелели до того, что принялись откровенно заигрывать с конюшими и стражниками. Им пришлась по душе свобода, окружавшая герцогиню, ради этого они даже готовы были смириться с тем, что первую ночь в этом огромном замке им, за неимением кроватей, придется провести на соломе. Одна лишь чопорная леди Матильда сидела с недовольно поджатыми губами на противоположном конце стола, не сводя сверлящих глаз с герцогини, отдававшей должное острым блюдам.

Анна не скрывала от своей статс-дамы, что отправляется в этот вояж вопреки воле герцога, а поскольку отношения между ней и леди Харрингтон оставались несколько натянутыми, Анну удивила ее готовность отправиться в путь. Однако она не могла не оценить ее услуг, ибо, где бы они ни останавливались – в манорах Анны или на постоялом дворе, – супругу герцога всегда ждали всевозможные удобства, горячая вода и заботливый уход. И все это благодаря Матильде Харрингтон.

Всю следующую неделю Анна была страшно занята, но чрезвычайно довольна. Возможно, она в глубине души сознавала, что это последняя капля свободы, которая ей дана судьбой. Что дальше? Смирится ли Ричард с ее самоуправством или им предстоит борьба? Она побаивалась мужа, он все еще оставался для нее сумеречной тайной, которую она отнюдь не стремилась разгадать, интуитивно чувствуя, что здесь могут крыться страшные опасности и разочарования, и потому старалась не думать о приезде Ричарда Глостера, всецело отдавшись повседневным хлопотам.

В замке было шумно, дымно, суетились люди, пахло потом, сырой известкой недавно выбеленных стен, на рогатые чепцы дам оседала копоть. Анна в простом шерстяном платье и переднике сама следила за всем. Слышался стук молотков, смех, клубилась пыль, и потревоженные в старых башнях летучие мыши с писком вылетали в слуховые окна.

По утрам же, едва лучники трубили зарю, она отправлялась с Уильямом на соколиную охоту. Окрестные долины и болотистые низменности кишели дичью, и Анна пылала охотничьим азартом, спуская сокола на стаю уток или следя, как кречет одним ударом сбивает на землю цаплю. Порой к ним присоединялся кто-либо из местной знати, и тогда к завтраку в замок возвращалась шумная кавалькада. Местные дворяне наперебой являлись в Миддлхем, чтобы представиться герцогине. Она принимала их охотно, хотя порой и давая понять, что не может уделить им должного внимания из-за царящего в замке беспорядка. Интендант Майкл Меткалф оказался расторопнее, чем Анна полагала вначале, и едва ли не каждый день в замок со скрипом тянулись груженые повозки, так что Анна, едва вернувшись с охоты и переодевшись, с головой окуналась в дела. Кроме того, Меткалф прислал рекомендованных ему графом Перси слуг – управляющего, виночерпия, экономок, камердинера, клерков. Они избавили Анну от части забот, а старые слуги Миддлхема ознакомили ее со всеми уголками замка.

Мало-помалу в покоях Миддлхема появилась чудесная мебель из орехового дерева, инкрустированная серебром, огромные, от потолка до пола, гобелены с искусно вытканными сценами охоты, массивные настенные подсвечники из литого серебра. В большом зале она намеревалась украсить стены фресками, в малом – повесить шпалеры и драпировки, а пол спальни покрыть бархатными персидскими коврами с золотым шитьем и сдвоенной каймой из мелкого жемчуга.

Уильям Херберт оказался отменным помощником, у него был цепкий практичный ум, у этого мальчика с мечтательными глазами и лицом архангела. Анна прислушивалась к его замечаниям, а если Уильям брался за какое-то дело – будь то размещение людей или доставка в Миддлхем охотничьих соколов, – он справлялся с ним так, что Анна всегда оставалась довольной.

По вечерам, когда стояла хорошая погода, Анна устраивала в замковом дворе игры в кегли или шары.

Однажды в конце недели, после мессы, фрейлины и придворные Анны собрались во дворе замка. У всех было приподнятое настроение, паж обнес присутствующих легким элем, а затем середину двора расчистили, и началась игра в жмурки. Свита герцогини была велика, но воскресную мессу в замке посещало немало местных дворян, так что во дворе было шумно, и, когда тот, кому завязывали глаза шелковой лентой, кого-нибудь ловил и обязан был поцеловать, зачастую это оказывались совершенно незнакомые люди.