Дикое сердце - Вилар Симона - Страница 117

Но сейчас, когда Эмма грелась на сентябрьском солнышке, ей не хотелось думать ни о чем мрачном. Накинув на голову длинное беленое покрывало, она медленно обходила аббатство. Все его постройки размещались внутри каменных стен и создавали впечатление тесноты благодаря многочисленным маленьким дворикам, коротким галереям, лестницам переходов. Единственным свободным местом был обширный мощенный камнем двор у ворот, а самой значительной постройкой была каменная башня королевы Бертрады. Была, правда, еще одна башня, приземистая, неуклюжая, без окон. Эмма не знала ее назначения, ибо дверь ее всегда была закрыта. За ней начинались деревянные стены хозяйственных построек — спикарий[42] , скотные хлева, коптильни. В стороне от других построек располагалась кухня с пирамидальной крышей и отверстием наверху для лучшей тяги. От нее вела тропинка к небольшой калитке в стене, предназначенная для выброса мусора. Они скапливались помойной кучей внизу холма, в то время как монастырь вверху оставался в чистоте.

В один из погожих дней в начале октября в монастыре происходило торжественное пострижение в монахини. Эмма видела шествующую в церковь стройную процессию. Белица с распятьем шла впереди, несколько монахинь помахивали кадильницами, за ними тянулись приготовленные к постригу женщины — несколько пожилых и одна почти девочка, больше глазевшая по сторонам, чем думавшая о миссии невесты Христовой. Церковь вся была украшена цветами, горели свечи.

Эмма стояла в боковом приделе, наблюдая за обрядом. Монахини стояли на коленях с зажженными свечами и пели… О, как прекрасно звучала мелодия литании под каменным сводом! Эмма прикрыла глаза. Музыка. .. как давно она не пела!

Священник поднимал крест.

— По своей ли воле явились вы в святую обитель и приняли решение служить одному лишь Господу нашему? Если так, то скажите, что нет для вас иного Бога, кроме Творца нашего.

После обряда Эмму неожиданно вызвала аббатиса. Заговорила заискивающе.

— Я наблюдала за тобой во время обряда. Ты выглядела взволнованной. Не желаешь ли и ты раскаяться в своих мирских прегрешениях и принять постриг?

Эмма поглядела на нее удивленно.

— Неужели вы думаете, что такая «нормандская шлюха», как я, станет достойным приобретением для вашей обители?

Стефания заерзала в кресле.

— Женщины королевского рода всегда состояли в рядах сестер Святой Магдалины. И это служило к славе монастыря. Но последние годы…

Эмма даже не удосужилась ее дослушать до конца, пошла к двери.

— У тебя нет иного выхода! — кричала ей в спину аббатиса. — Либо ты станешь невестой Христовой, либо так и останешься жить во блуде… Ничего, одну нормандскую шлюху аббатство присмирило. Присмирит и тебя.

Почему-то Эмма сразу поняла, что Стефания имеет в виду сестру Геновеву. Вечером в упор спросила об этом. Геновева тяжело вздохнула, садясь на свое жесткое ложе. Сейчас, в облегающем коротко остриженные волосы чепчике и грубой рубахе из некрашеного полотна, она казалась особенно старой и слабой. И вместе с тем ее словно бы окружило спокойное благочестие.

— Я не хотела, чтоб ты узнала об этом, дитя мое. Ибо жизнь моя была разбита вдребезги, а у тебя еще все впереди, и я не желаю, чтобы ты на моем примере потеряла надежду.

Маленький покой освещался лишь небольшой светильней, навитой на железный прут. Слышно было, как порой позванивает раскачиваемый ветром колокол. Погода испортилась, и ветер бросал в окно струи дождя — словно кто-то стучался.

Эмма села на ложе, обхватив колени.

— Вы правильно сказали, матушка, — у меня все еще впереди. А значит, ваши слова не повлияют на мои мысли и намерения.

И тогда Геновева поведала о себе. Оказалось, она происходит из одного из лучших луарских родов, восходящих корнями еще к Меровингам. Девушкой она была отослана в Шартр, где ей предстояло обвенчаться с племянником епископа — неким Тибо, который позже получил прозвище Пройдохи. Он был груб и дерзок со своей невестой, и ничего хорошего от брака с ним она не ждала, но не смела противиться воле родителей. Ей предстояло прожить всего ночь до свадьбы, когда город был захвачен норманнами во главе со страшным Гастингом.

— Тибо Пройдоха сумел бежать во время погрома, а я досталась свирепому Гастингу. Он уже был немолод, этот викинг всей Европы, как называли его. И тем не менее я полюбила его. Он был так мягок и ласков со мной, что я невольно прониклась к нему нежностью.

Мой Гастинг… Мы были счастливы с ним, и я познала рай в его объятиях. Однако брак наш не был освящен в церкви, и я оставалась бесплодной. И тогда, решив, что небо карает нас из-за того, что мы живем во грехе, я умолила Гастинга принять крещение.

Мне не составило это особого труда, ибо Гастинг любил исполнять мои просьбы. Он даже принес омаж королю Эду, и его стали величать графом Шартрским. А потом, к безмерной нашей радости, я наконец забеременела и родила моему норманну двойню крикливых здоровых сыновей. Чего мне было еще желать? Я была счастлива и верила, что избранница небес. Но вскоре Гастинг умер, и не успела я его оплакать, как мой забытый Тибо Пройдоха захватил город и силой вынудил меня стать его женой. А уже в первую брачную ночь я взяла в постель нож. Ибо когда франки захватили город, оба мои сына-близнеца были убиты и их тела сбросили на копья из окна прямо у меня на глазах. О боже мой, боже мой, помоги мне! Я и сейчас вижу пронзенные, окровавленные тела моих малюток…

Закрыв лицо ладонями, она раскачивалась из стороны в сторону и стонала.

— Матушка… — тихо позвала Эмма. — Матушка Геновева, простите, что я заставила вас все вспомнить. Давайте лучше спать.

Но Геновева резко вскинула голову.

— Больше всего меня осуждали тогда, что после норманна я не пожелала стать супругой благородного франка. Они не думали о моих убитых сыновьях, говорили, что я не вправе была осуждать Тибо, ибо не его приказом убиты маленькие дети Гастинга. Но я не верила. Тибо сам хотел стать графом Шартрским, и ему не нужны были наследники по мужской линии его предшественника. А тогда, когда я ранила его, меня выпороли плетьми и услали каяться в монастырь Святой Магдалины. Заставляли выполнять всю самую черную работу.