Дикое сердце - Вилар Симона - Страница 114

— Ты видишь меня, девочка?

Эмма хотела ответить, разомкнула запекшиеся губы. Жгучее дыхание обжигало. Свет свечи резал глаза, а вокруг каталось множество призрачных теней. Нет, у нее нет сил говорить.

Потом она ощутила, как ко рту поднесли плоский металлический сосуд, глотнула теплый отвар. Грудь нестерпимо болела. О боже, как болела! Боль разрасталась с каждым мигом. И она не смогла побороть невольный стон.

— Тише, тише.

Прохладная рука легла на лоб. Это было приятно.

Женщина что-то говорила, но слова разлетались, дробились, удалялись. Ее вновь поглотил мрак.

Утром пришла мать Стефания. Нервно поджимала губы. Она была еще не стара, но лицо желчное, с резкими чертами, скошенным маленьким подбородком.

— Как, вы ни за что не ручаетесь?! — возмущалась она, взмахивая рукой с четками. — Вы лечите любое отребье, а сейчас, когда вопрос стоит о жизни знатной особы, вы только разводите руками.

Сестра Геновева поправила черное покрывало поверх белого наплечника. Выглядела утомленной. Она была гораздо старше настоятельницы, высокая, худощавая. Рядом с почтенной аббатисой держалась спокойно, и в этом спокойствии невольно проступала величавость, раздражавшая настоятельницу.

— Вы не должны так кричать, матушка. — Голос Геновевы звучал негромко, умиротворяюще. — Любое волнение может привести к гибели этой женщины. Но вам следует знать, что сейчас у нее началась лихорадка. Ее тело борется с болезнью, и пока дух блуждает во тьме без сознания.

Однако замечу — она крепкий орешек. Вы поглядите на нее. Она хорошо пережила утренние часы. Конечности ее не утратили гибкости, и хотя дышит она со сбоями, но уже увереннее глотает питье. Нам остается лишь молиться. — Монахиня поправила край повязки, перетягивающей грудь раненой. — Осмелюсь ли узнать, кто моя Подопечная?

Мать Стефания какое-то время молчала. Глядела на монахиню странным взором.

— Удивительные вещи я прочла в послании досточтимого епископа Шартрского. Эта женщина… она дочь Эда Робертина — да пребудет душа его в мире. А кроме того, она такая же грешница, как и вы.

У Геновевы чуть шевельнулись тонкие брови. Но губы только плотнее сжались. Но когда аббатиса вышла, поглядела на Эмму с явным участием.

— Дочь Эда… да к тому же возлюбленная норманна. Неисповедимы пути господни…

Два следующих дня Эмма страдала от жесточайшей лихорадки, в полубессознательном состоянии боролась за жизнь. Она то горела как в огне, то стучала зубами, будто от стужи зимней ночи. Она порой приоткрывала глаза, различала яркие блики света. Геновева специально пожарче распалила пламя в очаге, придвинула поближе ложе больной.

Эмма бредила. И Геновева невольно прислушивалась к ее бессвязным речам. Имя покорителя Нормандии мелькало в них непрестанно. И монахиня поняла, кем является ее подопечная. Слухи о странном браке Роллона Нормандского и христианки из Байе доходили и в их глушь. Графиня Байе… и дочь Эда.

Геновева не улавливала связи, хотя хорошо помнила события тех лет. Отворачиваясь, молча толкла в деревянной ступке снадобья. Намазывала полученной смесью бинты, перевязывала.

На четвертый день лихорадочный бред больной сменился глубоким сном, и монахиня позволила себе поспать на шкуре у постели. А когда проснулась, то увидела, что девушка лежит, открыв глаза, всматривается в окружающее. Удивительные были у нее глаза. Огромные, темно-карие, ланьи. И такие живые, блестящие, что все лицо осветилось каким-то особым нежным сиянием. Очень красивая женщина!

Монахиня словно заново увидела ее. Точеный тонкий нос, нежные очертания шеи и подбородка. Кожа у нее была такая нежная и чистая, что женщина казалась прекрасной, несмотря на свою крайнюю бледность.

— Где я? — спросила Эмма.

В памяти еще остались дымные своды хижины, Эбль Пуатье и его настойчивые руки, ужас от встречи с Рагнаром.

— Ты в аббатстве Святой Магдалины, — ответила монахиня. — Тебя привезли сюда без чувств несколько дней назад. И скажу честно — я не надеялась, что ты выживешь.

Эмма чуть нахмурилась. Сказала убежденно:

— Я должна выжить! Мне столько предстоит еще сделать.

Эти слова понравились Геновеве. В них была воля и решительность. Да, определенно эта женщина не умрет.

Через три недели она уже могла полусидеть на кровати, опираясь на взбитое изголовье. Прислушивалась к звукам, долетавшим в открытое окошко. Гулкие удары колокола замирали в час послеполуденной молитвы к Божьей Матери. Слышалось пение кос на лугу, скрежет точильных брусков и перекликавшиеся голоса. Под ветром шелестела листва, позвякивал колокольчик на шее еще не отправленной на выгон телки.

Услышав, как стукнула дверь, Эмма оглянулась. Вошла сестра Геновева с корзиной, полной трав, какие она всегда собирала в это сухое послеобеденное время. Встретившись взглядом со своей подопечной, улыбнулась. Придвинув столик, стала раскладывать травы, собирая в пучки.

— Крестьяне так стремятся собрать побольше клевера на корм скоту, что мне еле удается набрать его для своих целей. А клевер — мой любимец. Он и при бронхите хорош, и лихорадку лечит, и годится как мочегонное. А вот мать-и-мачеха. Очень хороша при болезнях горла и десен. А из дягиля мы изготовляем прекрасные наливки — я дам тебе попробовать. А вот эти желтоватые цветы, к моему стыду, мне не ведомы от чего. Но я все равно собираю их в ольшанике на дальнем склоне. Но сколько я ни заваривала их или настаивала на пиве и на меду — так и не познала их действия.

Эмма бросила мимолетный взгляд на растения. Сказала:

— Лапчатка гусиная. Я знаю, ее отвар пьют при болях в почках. И от судорог хороша. Можно и есть, добавить в салат.

Геновева подняла брови, кивнула, довольно улыбаясь. Она уже не раз убеждалась в широких познаниях в травах этой женщины. Та как-то говорила, что росла в монастыре и тамошний лекарь был великим знатоком трав.

— Матушка, — негромко позвала Эмма.

Геновева знала, что та ждет от нее. Вздыхала.

— Нет, дитя мое. Никаких вестей для тебя.

Теперь вздыхала Эмма. Глядела на поблескивающую на солнце паутинку, зацепившуюся за ставень. Было начало сентября. Ее сыну исполнился год. Где-то он? Что с ним? Последний раз она видела его безмятежно спавшим в шатре, когда за ним пришел епископ Франкон, чтобы унести в крипту среди руин старого монастыря в Эрве.