Ноль часов - Веллер Михаил Иосифович - Страница 76

— Вы бы предпочли, чтоб мы вас из зенитки сбили?

— Но ведь можно было сказать! Зачем вы?!

— Говорю. Затем. Все кассеты сюда быстро.

— Кассета была в камере, — мертвым шепотом сказал оператор.

— Почему «была»? Она там и осталась. Я имею в виду остальные.

— Остальные чистые…

— Тем более нечего жалеть. Взять пилота!!!

Быстрее ориентирующийся в критических ситуациях летчик под шумок отцепил страховочный трос и втек в кабину, уже включив зажигание. Его выволокли, двигатель заглушили.

— Куда без команды? Я скажу, когда лететь. Пастильно-пастельная княжна-журналистка подрожала ресницами.

— Скажите, пожалуйста, товарищ командир первого ранга…

— Я не командир, а командиров первого ранга не бывает. Я капитан пер…

— Да какая разница! — отчаянно закричала она. — С нами даже чеченцы так не обращались!

— Что же вы от них улетели?

— Вы понимаете, что мы тоже выполняем задание?!

— Не выполнили. И черт с ним. Боцман! Всех проводить на камбуз и накормить. Пусть не клевещут потом на флотское гостеприимство.

— Мы не хотим есть!

— Пожуйте и сплюньте. Знаете, как в наставлении японским секретаршам: «Бели вам предлагают выпить, не отказывайтесь, как ослица, а пригубите и поставьте рядом». А вообще вас не спрашивают. Здесь приказываю я. И командир корабля. Выполнять!! — гаркнул он голосом, от которого пригибались когда-то штыревые антенны на авианосце.

Несчастных отконвоировали — пихать кусок в горло.

Спуск по трапам и проход по коридорам невольно развлек их человеческое и профессиональное любопытство. «Это вам повезло, что самих за борт не приказали», — вполголоса утешил Кондрат.

На камбузе они с горя безусловно врезали разведенного спирта, а уж закусить получилось само собой. Процедура эта, как всем известно, очень способствует успокоению нервов и оптимистическому взгляду на жизнь.

— Ладно, — сказал оператор и налил еще. — В конце концов, нам за эту камеру не платить…

— В вертушке бы что-нибудь не сделали, — прищурился пилот, однако жевать не перестал. — Хлоп-немея — и соболезнования родственникам. Вы застрахованы?..

Чтобы изгнать эту мысль, пришлось добавить. Шплинт закусил спирт брызнувшим персиком, воткнул косточку в мохнатую киви (из пейзанских подношений) и задумчиво обозрел получившийся автопортрет.

— Да, — признался он Хазанову, подавшему разваленный бутоном арбуз. — Теперь понятно, как вы преодолеваете трудности. Я думаю, вы и дальше справитесь.

— Нет проблем! — гордо ответил Макс, выкладывая алую середку на тарелку красавице.

Через час, расслабленных, их препроводили обратно к вертолету, где уже ждал Ольховский.

— Разъясняю, — сказал он, представившись. — Преждевременная реклама нам ни к чему. Теперь за камеру вас взгреют и, возможно, продолжение визитов последует не сразу. Учтите — следующий вертолет будет сбит без предупреждения. Или катер утопим, в чем вы там пожалуете… И вообще, честно говоря, я вас не люблю.

— За что? — дуэтом спросили Отарик и блондинка, а по лысине оператора пробежала морщина, словно маленькая волна, вызванная землетрясением под черепным покровом.

— За то, что десять лет делали национальных героев из спекулянтов и воров — раз. За то, что исполняете музыку, которую вам заказывают хозяева, — два. За некомпетентность и халатность при исполнении своих служебных обязанностей — три. Ребята, вам же наплевать, что из вашей работы получится реально, — лишь бы сенсацию залудить и бабки срубить. Не надо сенсаций. Всему свое время.

— Мы никак не хотели вам мешать, — сказала девушка.

— Вы взрослые люди. Имею христианскую просьбу — погодите соваться. Удостоверения, документы какие-нибудь есть? Кондрат, перепиши данные.

На случай осложнений, — будем надеяться, что обойдемся без них.

Ольховский пошлепал ладонью по стволу свернутого на борт кормового орудия (жест вышел со значением) и с улыбкой доброго следователя предложил:

— Выбирайте сами: или вы остаетесь под арестом на корабле — скажем так, на некоторое время, — или никаких официальных сообщений. (Задержать их — коллеги искать начнут, вертолет пропавший, опять же, — не отлипнешь…)

— Так ведь спросят!

— А ничего интересного. Везем в Москву временную экспозицию Музея революции. Мелочь культурной жизни. И упоминания-то не заслуживает.

— А камеру зачем утопили!!!

— Сказка про белого бычка. Чтоб много шума не было. За камеру могу принести извинения. Взамен обещаю, что если будет повод действительно — вам позвоню первым. Девушка — как вас, Маша? — телефончик свой дайте.

— А как же свобода слова? — язвительно спросил востроносик.

— А как быть, если свобода слова мешает свободе совести? Если по совести, скажем, надо что-то сделать, а по свободе слова можно все изгадить? Свобода слова подразумевает и свободу молчания. Не приходило в голову? Должна ли свобода слова противоречить свободе дела?

— Это смотря какое дело. Хорошее дело слова не боится.

— А это смотря какое слово. Масса хороших дел лопнула из-за свободы болтунов. Ладно — аудиенция окончена. Заводи вертушку.

Грустно кивнул и приложил руку к козырьку.

Через полчаса вошли в сузившееся волжское русло и без происшествий миновали оставшийся по левому борту Белый Городок. Идти оставалось каких-то две с половиной сотни километров.

При проходе Дубны, где справа в Иваньковском водохранилище накатывалась шершавая мелкая зыбь от горизонта, на фоне близкого левого берега отделилось и устремилось наперерез курса судно удивительное во всех отношениях. Это был некрашеный плоскодонный челнок с неуклюжим парусом, сделанным из бурого больничного одеяла. К борту был на метровых рейках пристроен металлический поплавок, скорее всего похожий на пустой бензобак, — очевидно, он служил балансиром для остойчивости. Вялый парус придавал этому катамарану мало скорости, и гребец на корме отчаянно голландил коротким веслом, отчего лодчонка рыскала из стороны в сторону. Греб он, однако, сильно, как будто имел практику спортивной гребли на каноэ.

В бинокль сигнальщику было видно, что выглядит гребец не то чтобы странно, но одет неуместно: узкие отглаженные черные брюки, ворот белой рубашки с узелком галстука в широком развале грубого морского свитера. Короткая бородка была подбрита в шнурок, а роговые очки придерживались веревочкой (или резинкой) вокруг головы.